Но Ксаррон уже не смотрел в мои глаза, продолжая с мечтательной грустью:
— Шеррит пришла, чтобы помолвка состоялась. И… она таки состоялась.
— Помолвка?!
Она пришла, и она… Осталась. Она постаралась принять мой мир, такой пустой, такой неопределённый, такой… Огромный. Ей было страшно смотреть в пасть Пустоты, но и отступить было некуда.
Я не могу простить её. Не могу простить попытку убийства по одной странной причине, естественной и необъяснимой одновременно. Невозможно простить за то, в чём не можешь винить. Ведь нет никакого смысла ненавидеть свою правую руку только потому, что она — не левая.
— Я не думал, что мы…
— А ты вообще о чём-нибудь думал, когда крушил трактир? Кстати, мне пришлось немало потрудиться, разбирая хаос порванных тобой Нитей. Хорошо ещё, что Виллерим находится в моих владениях и нет нужды просить у кого-то понимания и помощи, иначе.
Хорошо ещё, что Виллерим находится в моих владениях и нет нужды просить у кого-то понимания и помощи, иначе…
И как я мог забыть? «Три пчелы», втянутые в воронку беснующейся Пустоты. Трактир должен был рухнуть. Он и рухнул бы, если бы Ксаррон припозднился хоть на минуту.
— Прости, я не понимал, что творю.
— Даже если бы и понимал, не мог бы поступить иначе! — Кузен щёлкнул меня по носу. — Только впредь для демонстрации своих чувств выбирай более пустынные места, хорошо? Потому что барханы легко восстановить в первозданном виде, а подбирать возраст штукатурки гораздо сложнее.
Тратить время и вытягивать из собственной плоти новые Нити, чтобы починить сломанное… Не слишком ли велика честь для обыкновенного питейного заведения?
— Мог бы просто дать трактирщику денег. Например, столько, чтобы можно было снести старое питейное заведение и соорудить новое. Казна Академии не обеднела бы, верно?
Кузен нахмурился, правда, через мгновение, словно вспомнив, что наши с ним кладовые знаний пополняются из совершенно разных источников, рассеянно кивнул:
— Не обеднела бы. Но ожидание в течение месяца или двух, пока домостроители справлялись бы со своим делом, нанесло бы ущерб не только и не столько Академии, а всему Западному Шему.
— Каким образом?
— Трактир служит местом встречи с полевыми агентами. Или ты думаешь, настоящий гройг обосновался бы на материке без уважительной причины?
— Мало ли что бывает на свете?
— И мало, и много бывает. Но против своей природы живое существо преступает лишь при крайней надобности, — наставительно подытожил Ксо.
— Скажи честно: ты предложил, а он не смог отказаться, да?
Тонкие губы растянулись в мечтательной улыбке:
— Кто же из гройгов откажется послужить во славу Драконьих Домов?
Это точно. Гройги — народ, выросший под чутким оком Старой Гани и по собственной воле живущий почитанием одного из драконов, пусть и являющегося таковым больше на словах, нежели на деле. А что ещё важнее, островитяне не приучены соперничать друг с другом доблестью, проявленной на поле боя или в мирном труде, а стало быть, о поручении, данном одним из Повелителей Небес, станет известно только с драконьего дозволения или же никогда. Собственно, благодаря упомянутому свойству характера гройги много предпочтительнее даже тех же эльфов, неспособных удержать язык за зубами, если речь заходит о подвигах и славе. Впрочем, что взять с детей?
— Я очень много напортил?
— Серединка на половинку. Ничего непоправимого по крайней мере не случилось.
— Могу чем-то загладить свою вину?
— Лучше забудь, потому что от твоих действий вреда бывает больше, чем пользы. Хотя… — Ксаррон осторожно помял виски кончиками пальцев. — Нам всё же стоит кое о чём поговорить. Правда, не здесь.
Киан оскорблённо сделал вид, что вовсе не слушает разговор, происходящий за кухонным столом, но кузен только махнул рукой:
— Можешь обижаться сколько влезет, мы всё равно пойдём наверх, потому что без наглядного пособия не обойдёмся, а просто так таскать его по дому несколько затруднительно.
Когда первый из трёх лестничных пролётов остался позади, я воспользовался любезностью Ксо, плавно сменившего тему беседы, и спросил, стараясь ещё дальше отодвинуть собственные переживания:
— Как себя чувствует герцог?
— А как может себя чувствовать старый усталый человек, да ещё переживший, мягко говоря, не самые спокойные дни своей жизни? — усмехнулся Ксо.
— Не слишком счастливо.
— Я не об этом. Его полностью удалось избавить от приворота?
— Если ты имеешь в виду ворчанку в его крови и плоти, то да. Пара дней особого стола, опять же всякие травки-муравки… Знакомый тебе лекарь хорошо знает своё дело.
Гизариус? Не сомневаюсь. Но тем не менее отрадно слышать. Значит, зелье можно выгнать из тела, не нанося вреда. А как обошлись с разумом?
— Приворот перестал действовать сразу же?
Ксаррон остановился и обернулся, внимательно изучая выражение моего лица.
— Нет. И думаю, ты знаешь почему.
Конечно, знаю. Кровь можно очистить от малейших следов яда. Быстро или медленно — зависит уже от мастерства лекаря и жизненных сил пострадавшего. Однако чтобы биение сердца вернулось к прежнему ритму, тоже необходим некоторый промежуток времени, и мне почему-то кажется, что он способен растянуться до целой вечности, ведь узники не всегда стремятся вырваться из оков.
— Но сейчас всё уже позади?
— Мы питаем на это надежду, — сухо ответил кузен и продолжил восхождение на второй этаж.
Вот так. Никакой уверенности, одна лишь надежда. Если даже Крадущийся поминает имя всеми обожаемой, но неуловимой дамы, на деле всё серьёзнее, чем могло показаться сначала.
— Но герцог ведёт себя как прежде?
— По свидетельству близких к нему людей? Да.
Уже хорошо. Не думаю, что Магайон стал бы лукавить, притворство не в его характере. Он не скрывал свою влюблённость, значит, скорее всего, не стал бы скрывать и то, что чувство осталось неизменным.
— А женщина?
— Что женщина?
Я не мог видеть лица Ксо, но по тону голоса чувствовалось, что кузен не рад заданному вопросу.
— Как поступили с ней?
— Почему ты спрашиваешь обо всех, кроме главного преступника?
Ах да, названый братец Меллы… Вот как раз его судьба волнует меня менее всех прочих.
— А должен?
— Скажем, ты мог бы поинтересоваться целями, которые он преследовал, а я бы ответил, что нам не удалось ничего выяснить по причине… Догадаешься сам?
Если милорд Ректор начинает ехидничать, значит, оправдались самые печальные предположения.
— Он умер?
— Какая поразительная проницательность! — Ксаррон свернул с лестничной площадки в галерею второго этажа.
— Сам убил себя?
— На теле не было следов насилия.
— Яд?
— Ничего похожего. Сердце просто остановилось.
— Такое бывает. От страха, к примеру.
— Бывает, — согласился кузен. — Но уж очень не вовремя. У парня хватило смелости заявиться в столицу и прибрать к рукам одного из влиятельнейших аристократов королевства, а тут вдруг испугался? Он ведь даже не предпринял попытки убежать, когда стража пришла в дом герцога. И не стал сопротивляться при аресте, словно…
— Словно знал, что ему всё равно не придётся говорить.
— Именно.
Ксо распахнул широкие створки и переступил через порог большого и очень странного помещения. В каком-нибудь другом богатом доме я бы решил, что оно предназначено для танцев — любимого времяпровождения придворных красавиц, юных и не очень, но в доме ректора Академии совершенно пустой зал вызывал закономерные вопросы. Ни стульев, ни столиков, ни шкафов, даже стены и те пустые. Кроме одной, почти на всём своём протяжении закрытой ковром, на котором чьи-то умелые руки выткали удивительной точности карту Западного Шема.
Кроме одной, почти на всём своём протяжении закрытой ковром, на котором чьи-то умелые руки выткали удивительной точности карту Западного Шема.
— Ты ведь что-то знаешь, а, Джер?
