Им удалось сделать всего один переход, когда после очередного поворота им встретились три деревенские девки и двое пацанят с корзинами свежеиспеченного хлеба и копченой рыбы, крынками молока, туесом соленых грибов и моченой брусники.
— Вот, господин онотьер, — низко кланяясь и смущаясь, произнесла одна из девок, — вам наш староста прислал, коли уж в деревню заехать побрезговали.
Грон рассмеялся и, спрыгнув с коня, крепко поцеловал молодуху. Отчего та зарделась, хотя в глазах у нее запрыгали озорные бесенята.
— Это кто же у вас такой расторопный староста, красавица?
— Так это, — произнесла та, явно удивленная тем, что хоть кто-то, пусть и сам принц-консорт, может не знать их старосту, — господин Кразий.
— Кразий Один Удар? — ахнул Грон.
Да уж, неужели старый ветеран решил окончательно зачехлить свой старый добрый гур? Впрочем, возможно, дело не в этом. Просто Шуршан соблазнил старого соратника, чтобы тот, так сказать, занялся организацией службы в новоиспеченном опорном пункте.
— Как есть так, — тут же встрял шустрый парнишка. — Он нам рассказывал, господин онотьер, как он с вами насинцев воевал.
— Было дело, — усмехнулся Грон.
Как-то так сложилось, что все, кого он вербовал в свои секретные службы, от ее начальников, включая и Шуршана, и Брована, и маркиза Агюена, до самого последнего оперативника, приносили ему клятву как онотьеру. Так что теперь, по существу, в его оноте числилось уже почти пять тысяч человек.
Так что теперь, по существу, в его оноте числилось уже почти пять тысяч человек. И лишь малая их часть несла службу в качестве городской стражи Загулема. С другой стороны, подобный подход, когда все секретные службы как бы являлись его онотой, создавал в них особую атмосферу. Атмосферу безоговорочной личной преданности. Поэтому шансы на то, что кто-то поддастся на посулы и попытается изменить, предать, перейти на сторону врага, в структурах Грона были намного ниже, чем где-либо еще. В этом мире кодекс наемника был одним из наиболее соблюдаемых законов. Хотя, конечно, полагаться только на него было бы глупостью. Это просто еще один дополнительный рубеж, который требуется преодолеть вражескому агенту при вербовке. Остальные же были выстроены более традиционно — высокий статус, достаточный доход, система соблюдения секретности и регулярные внутренние проверки.
— Ну что ж, — покачал головой Грон и, развернувшись к конвою, махнул рукой, приказывая спешиться, — тогда давайте кормите чем Владетель и ваш староста послал…
Ужин удался на славу. Оказалось, что кроме молока и выпечки в одной из корзинок притаилась пара бутылок крепкого деревенского первача. И Грон, которому старший конвоя предъявил эти бутылки, раз-решающе кивнул, дозволяя сегодня немного расслабиться. И помыться. Так что пока девки торопливо сервировали поляну, использовав в качестве подстилочного материала рулон беленого самотканого полотна, его конвой, стреножив коней, выразительно демонстрировал перед женским полом свои мускулистые тела. Две девки так и стреляли глазами, а вот третья, или, вернее, первая, самая статная и симпатичная среди них, которой достался его поцелуй, все время стреляла глазами только в одну сторону. На него самого. А когда исподтишка ловила на себе и его взгляд, то старалась то выгнуться, натянув платье крепкой высокой грудью или рельефной попкой, то наклониться в его сторону, открывая нескромному взору весьма соблазнительные части своего крепкого молодого тела. Но Грон только усмехнулся про себя. С одной стороны, у него не было никаких причин отказываться от возможности, так сказать, потешить похоть, или, выражаясь более современным языком, «заняться любовью». Эта девушка не только была готова, но даже жаждала, чтобы такой кавалер, как Грон, сильный, богатый и знаменитый, овладел ею. И ничего не требовала взамен. Так простые крестьянки поступали во все времена, даже уже в те, когда сами переставали считать себя крестьянками и лишь недовольно кривили губы, если кому-то вздумалось их так назвать. Но Мельсиль была права. Ни с кем и никогда в этом мире ему, Грону, не будет так хорошо, как с ней. А никаких суррогатов, ну чтобы там сбросить сексуальное напряжение, согреться или еще для чего, Грону сейчас не требовалось…
В Гравэ Грона встретили не только Шуршан и Гаруз, но еще и Брован и мастре Тилим. Он собрал большой сбор. Потому что наконец-то настало время главной битвы, подготовкой к которой были и Аржени, и Геноб, и даже все их усилия по выкорчевыванию шпионской сети Черного барона в Агбере и Генобе. Но в отличие от всех предыдущих кампаний эта, главная, могла начаться только тогда, когда именно те, кто собрался здесь, в этом еще не так давно заброшенном замке, окажутся готовы к этой битве. Ибо в ней, как был полностью уверен Грон, столкнутся не просто две лучшие армии Шести королевств. В ней столкнутся две воли, воли двух людей, каждый из которых знал о способах борьбы намного больше, чем кто бы то ни было в этом мире. И потому от этой войны стоило ожидать не просто схватки двух армий. В ней возможно все — и отравленные колодцы, и подосланные продажные девки, зараженные венерическими болезнями, и чудовищные поджоги, в которых будут сгорать не только солдаты врага, но и свои собственные подданные. А что, в эти времена, далекие и от массовых мобилизаций, и от народных ополчений, численность армий даже в самые пики войн составляла дай бог один процент от численности населения.
Так что размен ста подданных на одного вражеского солдата, с точки зрения такого извращенного разума, как у Черного барона, вполне экономически допустим. Особенно если подобный размен сохраняет собственных солдат… И предательство, и многое, многое другое, что им сейчас еще даже не приходит в голову, но уже вовсю зреет в голове их врага. Поэтому когда Грон, сидя за простым деревянным столом, окинул взглядом лица своих соратников, у него в углу рта сама собой появилась горькая складка. Они были уже довольно опытными, они были стойкими и закаленными, они уже почувствовали и горечь потерь, и вкус победы. Но никто из них еще даже не представлял, что им предстоит. Никто, кроме него. Ведь он был Гроном…
2
— Ы-ы-ы-нг!.. — прорычал Зыгуч, дернувшись в последний раз, а затем рухнул на распростертое под ним девичье тело.
Она уже не верещала и не сотрясалась от рыданий, поскольку на самом пике процесса лишилась чувств, потому-то он и кончал так долго. Зыгуч где-то с минуту приходил в себя, шумно дыша и исходя потом, а затем уперся рукой в упругую девичью грудь, вывалившуюся из разорванного лифа, и, опираясь на нее, с трудом поднялся. Окинув неприязненным взглядом валявшееся на полу истерзанное тело, он наклонился и резким движением оторвал от разорванной нижней юбки кусок тончайшего батиста и утер пот. Вот сука… так не вовремя отрубиться. А он уже давно не мог кончить, если та, которую он насиловал, не сопровождала этот процесс такими сладостными звуками, как крик или рыдания, ну или что-то подобное. Нет, зря все-таки он позарился на младшенькую. В тринадцать лет девки еще совсем хлипкие. Вон старшенькая, которую чохом драли в соседней комнате, орала даже под третьим, а эта… Зыгуч зло сплюнул. Ладно, как получилось — так получилось. Тем более что никто не мешает чуть позже повторить. Или поменять эту на старшенькую. Хотя, конечно, это будет уже не свежатинка. Он вспомнил, как заорала девка, когда он ей целку сломал, и довольно причмокнул губами. Нет, пожалуй, он все правильно сделал. Старшенькая-то, похоже, уже ломана была — такого вопля, как от этой, от нее не дождались. Он вздохнул, снова покосился на лежащее тело, потом сплюнул и вышел из комнаты.
