Рыжий сидел на ковре, поджав ноги; бесформенный камень в храме Далеко Разящего. О такой легко споткнуться, сломать себе шею. Война началась. С себя. Надо привыкать. Мысли текли спокойно, с густой тяжестью, будто смоляной вар из опрокинутого набок котла.
Сны бродили вокруг, боясь приблизиться, — вещие, лживые, всякие.
— Стой! Кто идет?!
— Это я, Калхант. Басилей бодрствует?
— Да, прорицатель. А кто с тобой?
— Патрокл Менетид.
— Пустите! — по-прежнему не шевелясь, крикнул Одиссей.
И всерьез, без малейшего намека на шутку, едва ночные гости откинули полог:
— Золото принесли?
— Какое золото? — так же серьезно спросил Калхант. За спиной пророка валились в море гибнущие звезды, заходясь последним, истошным воплем света; человеческая фигура в их мерцании казалась утесом на берегу.
— Меня подкупать. Меня сегодня все подкупают.
— Нет у нас никакого золота, — Калхант прошел внутрь, и следом за ним, грузно ступая, возник другой утес: Патрокл.
«Поздравить явились? Или упрекнуть?!» — Одиссей сам подивился собственной дурости. Предупредил:
— Свет зажигать не буду. Глаза болят.
— В темноте посидим, — низкий голос Патрокла наполнил шатер гулом. — Так даже лучше.
Посидели в темноте. Молча. Видя лишь силуэты друг друга. Слыша дыхание. «Заговорщики», — беззвучно
хмыкнул рыжий.
Видя лишь силуэты друг друга. Слыша дыхание. «Заговорщики», — беззвучно
хмыкнул рыжий. В том смысле, что ждем: кто первый заговорит?
— Калхант, скажи ему, — словно подслушав, буркнул Патрокл.
И ясновидец сказал.
— Доля ферийцев! Одиннадцатикорабельный жребий!
— Я, Эвмел Адметид, прошу сверх доли двух фригийских жеребцов, чалого и каурого, годных возить мою колесницу!..
— Да не будет тебе отказа, богоравный Эвмел…
Скука, любовь и безумие сидели в темном шатре.
Безумие — это был я.
Скука — Калхант. Всегда подозревал, что прорицателю временами бывает так же скучно, как и мне. Когда душа остывает до синего блеска. Тронь: порежешься. Он видел то, что я предполагал; он видел то, что я предчувствовал;
то, что я старался предвидеть, он просто — видел. «Ведь это же очень просто!» — знакомо сказал Калхант, и я кивнул, когда во мраке наши взгляды скрестились.
В полете птиц, в шелесте листьев, в движении солнца ясновидцу являлось: наша общая гибель под Троей. Развод земли и неба. Серебряную порчу — каленой бронзой; отныне и навеки. Если Калхант пытался прозреть иное будущее — в полете птиц, в шелесте листьев, в движении солнца вставало навстречу: руины Трои, и люди, как боги, над этими руинами.
«Что это значит?» — спросил я.
«Ужас Титаномахии [23] покажется детским лепетом», — ответил ясновидец, и я поверил ему без лишних слов.
Когда же Калхант, насилуя тайный дар, рвался в обход двух своих прозрений, он неизменно видел: рыжий подросток стоит на обочине дороги. Одиссей, сын Лаэрта. Наша первая встреча.
«Что это значит?» — спросил я.
«Хотел бы я знать… — ответил ясновидец. — Патрокл, теперь твой черед».
«Да, — медным гонгом рокотнуло из угла. — Я люблю его. Одиссей. Люблю этого ребенка. Наверное, тебе меня не понять… но я все-таки попробую».
— Доля пилосцев! Девяностокорабельный жребий!
— Я, Нестор Нелид, конник геренский, старейший меж вами, прошу сверх доли двудонный кубок из золота, посеребренный внутри, с пластинами и голубками!
— Да не будет тебе отказа, богоравный Нестор…
Скука, любовь и безумие сидели в темном шатре. Любовь — это был Патрокл.
Сын одного из аргонавтов, двоюродный брат Пелея-Несчастливца, позднее ставшего Счастливчиком, — судьба Патрокла была обычной для поколения обреченных. Случайное убийство родича, бегство в Фессалию, участие в трех войнах, развязанных Пелеем в тщетных поисках счастья… и наконец: малыш Лигерон. Спутник отца, Патрокл стал тенью сына.
«Он умирает. Одиссей!.. Мы все живем, хорошо, плохо ли, а он — умирает! Ты видишь, на кого он похож? Уже сейчас я выгляжу его ровесником… Да, он — оборотень! Да — убийца! Но я люблю его. Одиссей! Тебе не понять…»
«Почему? — спросил я, и Патрокл сбился. — Впрочем, ты прав. Мне дано любить, а не понимать. Продолжай…»
«Ты не видел, что творила с ним — с маленьким! — эта сука, холодная тварь с рыбьей душонкой!..»
По-моему, имелась в виду Фетида Глубинная, древняя титанида.
«Огонь, вода черная… Ему выжгли сердце! В бою он убивает всех… слышишь?! Всех, кто рядом! Без разбора. Не различая своих и чужих. Рядом могу находиться только я: меня малыш обходит.
Когда мы грабили побережье, часть мирмидонцев не сразу заметила это… мир их праху! Я уже предупредил, кого мог… глупцы, они радуются! Они думают, достаточно не приближаться — и боевая слепота Не-Вскормленного-Грудью минует их, обрушась на головы врагов. В бою он убивает всех: в упоении, взахлеб, вдохновенно! Но с каждым новым боем ему все трудней возвращаться. Одиссей! Однажды он не вернется совсем. И тогда мы…»
Патрокл долго молчал.
Я ждал во тьме.
«…и тогда вы обречены».
«Потому что тебя он обходит?»
«Да. Я люблю его. Одиссей. Больше всего на свете я хочу, чтобы малыш тихо и счастливо дожил отпущенный ему срок. Но если когда-нибудь он не вернется из своей кровавой игры — единственный, кто будет в безопасности, я попытаюсь убить его. В спину, как угодно. Если малыш перестанет быть собой, став тем, кем его делала эта тварь!.. Я схожу с ума, Одиссей!.. Тебе не понять…»
О небо! — Как же я смеялся!
До слез.
— Доля Аргоса! Восьмидесятикорабельный жребий!
— Я, Диомед Тидид, ванакт аргосский… сверх доли… колесницу адрамитской работы и технита-хламидурга из числа рабов…
Технит-хламидург-ремесленник-портной, специализирующийся на изготовлении плащей.
На пороге рассвета мы уже знали, как будем воевать дальше.
Трое — против Трои.
%%%
— Доля Великих Микен! Стокорабельный жребий!
— Я, Агамемнон Атрид, ванакт микенский, прошу сверх доли темноволосую пленницу-фиванку, стоящую отдельно от иных!
— Да не будет тебе…
И, поперек, знакомым воплем негодования:
— Мое!
Очнувшись от раздумий, Одиссей сорвался с места. Начал проталкиваться вперед. Меньше всего он предполагал, что случай подвернется так быстро: обсуждая детали «войны по-человечески» с Калхантом и Патроклом, рыжий никак не рассчитывал на подарки судьбы. Но, если дают, предлагают, умоляют, прямо в руки…
— Я, Агамемнон Атрид, повторяю…
— Мое! Мое!!!
— Тише, богоравные! К чему браниться из-за смуглой девки?!
Бедная пленница жалась к подругам по несчастью, тайком проклиная выбор гордого микенца. Румянец заполошными пятнами горел на щеках. Вцепятся ведь с двух сторон — разорвут. Не Елена, конечно, но когда такие люди спорят! Ссорятся!..
— Мое!
— Я! Вождь вождей! Ванакт Микен!..
— Мое!
— …впервые попросил! И какой-то мальчишка…
— Я обещал!
— Даже не басилей!..
— Я обещал! Я слово дал!
Мало-помалу становилось ясно: нашла коса на камень. Надменный Агамемнон стоял живым памятником собственному величию. Лишь билась синяя жилка на виске; и в такт трепетало левое веко, выдавая буйство страстей. Дело уже было не в пленнице, а в принципе. Это значит, завтра ахейцы станут блудливо сплетничать, что при дележе добычи отказали в просьбе двоим: трехкорабельному симийцу-мужеложцу и ему, богоравному Атриду, со дня на день владыке вселенской державы Пелопидов?! И все только потому, что Не-Вскормленный-Грудью — этот… этот!.. этот!!! — успел опрометчиво пообещать отцу пленницы вернуть дочь?!
