Поблизости, футах в десяти, вынырнула из тени фигура, потом еще одна и еще.
— Хэлли! — выдохнул Коркоран.
Она забралась на соседнее сиденье и обвила руками Коркорана.
— Ты цел! — прорыдала она. — Мы слышали выстрелы и хотели вернуться.
Мистер Носби, с ледяным лицом, стоял на дороге.
— Полагаю, денег вы обратно не принесли.
Коркоран вынул из кармана три смятые бумажки.
— Это все. Но грабители будут здесь с минуты на минуту, и вы сможете потребовать у них остальное.
Мистер Носби, а за ним миссис Бушмилл и шофер поспешно сели в машину.
— Тем не менее, — продолжал Носби резким голосом, когда автомобиль тронулся, — ваша затея дорого нам обошлась. Мы пустили по ветру десять тысяч долларов, а на них я должен был закупить на Сицилии товары.
— Они были в английских банкнотах. К тому же крупных. В любом банке Англии и Италии будут следить за этими номерами.
— Но мы их не знаем!
— Я списал все номера, — сказал Коркоран.
Слухи о том, будто отдел снабжения в фирме мистера Джулиуса Бушмилла требует его неусыпных забот, абсолютно безосновательны. Иные, правда, поговаривают, что новые методы ведения дел, пришедшие на смену традиционным, скорее эффектны, нежели эффективны, однако такие слова исходят, вероятно, от мелких и злобных завистников, по самой своей природе не способных к широкому размаху.
На все непрошеные советы мистер Бушмилл отвечает, что даже в тех случаях, когда его зять, казалось бы, пускает деньги на ветер, они возвращаются обратно. Юный дуралей наделен подлинным талантом тратить деньги — такова теория мистера Бушмилла.
«Чего нет в путеводителе»
(перевод С. Сухарева)
I
Эта история началась за три дня до того, как попала в печать. Подобно многим другим жадным до новостей американцам, оказавшимся нынешней весной в Париже, однажды утром я развернул «Франко-Американ стар» и, пробежав глазами по надоевшим заголовкам (главным образом посвященным извечной напыщенной болтовне французских и американских ораторов «Лафайет + Вашингтон»), наткнулся на нечто действительно интересное.
— Взгляни-ка! — С этими словами я передал газету моей соседке по двуспальной кровати.
Однако она, углядев в соседнем столбце заметку о танцовщице Леоноре Хьюз, тотчас же в нее впилась. Я, конечно же, потребовал газету обратно.
— Да знаешь ли ты… — начал было я.
— Мне вот что любопытно, — отозвалась моя спутница, — крашеная она блондинка или нет?
Впрочем, выбравшись вскоре из нашего семейного номера, я всюду видел в кафе мужчин, которые с возгласами «взгляните-ка!» тыкали пальцем в животрепещущую новость. А около полудня, встретив коллегу-писателя (чтобы его утихомирить, пришлось заказать шампанского), я направился вместе с ним в редакцию этой самой газеты — разузнать, как и что. Там и выяснилось, что эта история началась за три дня до того, как попала в печать.
Началась она на корабле, где молодая женщина, которая, хотя ни малейшей дурноты и не ощущала, стояла на палубе, перегнувшись через поручни. Следила она за параллелями долготы, сменявшимися под килем, в попытке определить обозначенные на них цифры, но скорость движения океанского лайнера «Олимпик» слишком для этого велика, и если молодой женщине удавалось что-то разглядеть, то лишь агатово-зеленую, сходную с листвой морскую пену, которая с шипением разлеталась вокруг кормы. Вокруг — помимо водных брызг, мрачного бродяги-скандинава в отдалении и восхищенного миллионера, который с верхней палубы первого класса пытался привлечь внимание женщины к себе, — поглядеть было не на что, и все-таки Милли Кули чувствовала себя совершенно счастливой. Жизнь она начинала заново.
Надежда — обычный груз для рейсов из Неаполя до Эллис-Айленда, чего никак нельзя сказать о судах, направляющихся на восток до Шербура. Пассажиры первого класса упражняются в софистике, а пассажиры третьего класса предаются разочарованию (что по сути одно и то же), однако молодая женщина возле поручней купалась в надеждах самого лучезарного свойства. Жизнь она начинала заново не свою, а чью-то другую — занятие куда как более рискованное.
Милли была темноволосой, хрупкого сложения, привлекательной на вид девушкой с пристальным, одухотворенным взглядом, нередко свойственным южноевропейским красавицам. Мать ее была чешкой, отец — румыном, но Милли не унаследовала характерные для выходцев из этих стран невыигрышные признаки — чересчур короткую верхнюю губу и острый, выдающийся вперед нос: черты ее лица были правильными, кожа светло-оливкового цвета отличалась чистотой и свежестью.
Спавший на мешковине в двух шагах от нее симпатичный угреватый юноша с яркими глазами цвета голубого мрамора приходился Милли мужем: именно его жизнь она и собиралась начать заново. За шесть месяцев их супружества он показал себя лентяем и кутилой, но сейчас они готовились к новому старту. Джим Кули этого заслуживал: на фронте он держался героем. Существует такое понятие, как «военный невроз», который служил оправданием для любой выходки бывшего солдата: об этом Джим Кули и сообщил жене на второй день их медового месяца, когда напился до свинского состояния и сшиб ее с ног полновесной затрещиной.
— На меня находит, — с нажимом заявил он наутро и в подтверждение этого убедительно повращал своими мраморно-голубыми глазами. — Мне все кажется, что я в бою, — вот и завожусь: что вижу перед собой, на то и кидаюсь — ясно тебе?
Джим вырос в Бруклине и попал в морскую пехоту. Как-то в июньские сумерки он прополз пятьдесят ярдов от расположения войск, с тем чтобы обыскать тело баварского капитана, лежавшего на ничейной полосе. Там он обнаружил копию секретных полковых приказов: благодаря этому его бригада пошла в атаку гораздо ранее намеченного срока, что, вероятно, приблизило окончание войны на четверть часа. В честь этого события французское командование вместе с американским наградило участников гравированными жетонами из драгоценного металла: Джим демонстрировал свой всем и каждому на протяжении четырех лет, пока ему не пришло в голову, что неплохо бы обзавестись постоянной аудиторией. Армейский подвиг Джима произвел сильное впечатление на мать Милли, вскоре назначили свадьбу, а Милли осознала свою ошибку только через сутки после того, как исправлять ее было уже поздно.
Спустя несколько месяцев мать Милли скончалась, оставив ей капитал в двести пятьдесят долларов. Случившееся на Джима подействовало заметно. Он протрезвел, а однажды вечером явился после работы с намерением перевернуть страницу и начать жизнь заново. Фронтовые заслуги помогли ему найти место в бюро, которое занималось уходом за солдатскими могилами во Франции. Жалованье там платили скромное, но, как всем известно, за океаном жить можно припеваючи на сущие гроши. Разве сорок долларов в месяц, которые он получал во время войны, не казались заманчивыми для парижских девушек и виноторговцев? Особенно если пересчитать эту сумму на французские деньги.
Милли выслушала россказни Джима о стране, где виноградные лозы налиты шампанским, и раскинула мыслями всерьез. Быть может, лучший способ потратить ее капитал — это дать Джиму шанс, шанс, после войны впервые ему подвернувшийся. В домике на окраине Парижа они забудут минувшие шесть месяцев и обретут там мир и счастье, а также — как знать — и любовь в придачу.
