С тем и ужин закончился.
Когда же присел я у огня, по обычаю своему после ужина отдохнуть, пришла сестрица моя Эмилия и выговаривала мне, отчего я в мои леты такой пессимист?
Ну как я ей отвечу — отчего?
В довершение трагедии я вышед в отхожее место (каковое по вздорному капризу судьбы на дворе пребывает) и был комаром во всякое место уязвлен. По каковым причинам, снедаемый чесоткою, немилосердно кашляющий, я ворочался на перине, пока прямо под моим окном проклятыя петухи не завели своих громкоголосых альб.
Такова, мой друг, жизнь в деревне. Она не для твоего
Гастона дю Леруа
писано в усадьбе «Дубки»
после ледохода день одиннадцатый
Письмо Гастона на тот же адрес четвертое
Дорогой друг!
Вот и стал я теперь столичный житель. Уехав из родовых стен, в коих меня за дурачка почитают, утвердился я в собственном дому, где сам себе господин. Всякий день в ванной моюсь и гуляю по першпектам, красота и стройность каковых даже иностранцев в изумление приводят.
С грустью осмотрел я особнячок — последний приют тетки моей Лавинии. Приезд мой совпал с исходом оттуда безчисленной армии приживалок и компаньонш. Оные, косорукия и кривобокия, на ноги припадая и в поясе переломившись, зело о судьбе сокрушались. За ними целая свора болонок, такоже колченогих, а иные — в салопчиках и попоночках — препотешно тащились. Провожал я сию армию нелестным напутствием, но некоторая из собачек внезапно внимание мое на себя обратила. Как бы нечаянно зашибив об порог ножку, оная заплакала, поворотив на меня выпученные глазки, в коих совсем человеческое страдание светилось. Узрев, что я ее заприметил, собачка, плакать продолжая, мне хвостиком замахать не преминула.
Страдания всегда вызывали во мне уважение, так и собачка мое расположение ими снискала.
— Сию жолтенькую сучку оставить! — распорядился я. И тут же узнал, что именем она Милушка и жить без двух старых мамок своих нипочем не может. Пришлось и мамок поворотить, из числа приживалок словно бы нарочито самых кривобоких. Одна на правый бок крива, другая — на левый.
Одна на правый бок крива, другая — на левый. А жолтенькая собачка Милушка в обеих души не чает.
Этак вот походя и обзавелся я сразу двумя приживалками и болонкою. Впрочем, в первый же день на першпекте зрел я многих кавалеров и дам со всякими мопсиками и левретами, иные из которых гораздо уродливее моей Милушки. В сей же день не преминул я в нарочитую лавку наведаться, где и заказал у особого портного для Милушки новый голубенький салопчик, капорец и юбочку с фижмами.
Вообще по лавкам пробежавшись, прикупил я шейных платочков и перчаток. В оружейной лавке ножны парадныя прикупил — старыя пооббились.
В комнатах особнячка моего учинил перестановку, но мебелей и оббивки менять не стал, хотя оббивка местами и засалилась. Такая морока это, а я все нездоров и не с руки мне. И Мартос, ленивый мой слуга, в том же меня убеждал.
В комнате на втором этаже, что почище, теперь кабинет мой. Там и бювар, и бюро, и нарочитый стол для письма, с прихотливою чернильницей, в коей помимо чернил скопившиеся клопоканы гораздо плавают. В кабинет сей я сейчас две картины распорядился повесить. Одну из них ты знаешь, то — «Проказы на лугу», кисти несравненного Бенутто. Вторая неизвестной кисти, мною на станцыи «Чемшары» приобретенная. На оной писана купающаяся фея, весьма подробно. Будет время, вышлю тебе с нея список.
Одна из милушкиных кособоких мамок, именем Азель, вызвалась кухарить. И Мартос, мой слуга склочный и обжористый, не преминул с оной безобразную свару учинить. Каковая Азель уличала его в покраже ветчины из корзины, о чем и прибежала ко мне с докладом. А Мартос, лживый мой слуга, с криками: «Ты сама подлая и воровка!» собственным аблокатом выступал. Шумом и суматохою зело оба мне досадили, и пришлось дуру, равно как и дурака, поучить палкою, к ужасу нежной моей Милушки, так что оная собачка от конфузу лужицу напустила. Указал я на нее перстом и людям своим рек: «Иным человекам у собачки чувственную деликатность призанять бы не грех!». Пристыженные сим реприманадом, обое удалились, ворча.
На другой день, гуляя по столице, натолкнулся я на однополчан, Стефана дю Пескье, виконта, и Андреа Горьяни, каковыя меня на ассамблею соблазнили итти. Оба нисколько не переменились, все так же ветрены и болтают вздор. У Стефана, как и у меня, этим годом скончалась тетушка, ради каких причин траур мешает ему с Мелиссой э Туа обвенчаться, каковая девица, по слухам, адмирала Мушэ незаконная дочь.
Зашедши пообедать в ресторацию (в клоб идти было по времени рано), повстречали мы еще одного знакомца. И встреча сия неприятное чувство по себе оставила.
В ресторации, в окружении зело сомнительных персон, восседал наш однокашник по корпусу Витас Марецкой. В каком же бедственном положении он теперь!
В кампании против амалупцев Витас премного геройствовал, но в битве — один супротив двух василисков — частично окаменел. Вышед в отставку, по внешнему своему уродству и свирепому нраву лишился он привычнаго общества и теперь карточный шулер. Пенсион свой спускает на пианство и всякий день за картами бывает бит. О чем оный нам и поведал, поминутно за наш щет выпивая. Напившися, он очевидно забылся и возжелал с нами в карточки перекинуться.
— Как я есть геройский герой, — объявлял он, — и имею семьсот золотых долгу, то желаю отыграться. Вот ты, — говорил он мне, — не желаешь играть, так купи у меня хоть девку! — Каковая девка с тупою личностью, пьяная, тут же пребывала. — Купи! За четыреста отдам! — уговаривал он. — Можешь с фронтиру ея брать, можешь — с тылу. На все горазда!
— Ни к чему мне, — смущенный сией откровенностью, я ответствовал.
На все горазда!
— Ни к чему мне, — смущенный сией откровенностью, я ответствовал. — Да и к тому же, верно, она воровка.
— Ничуть не воровка, — возражал мне Витас. — Со мною уже несколько ден, а ничего у меня не пропало!
Хотел я было возразить, оттого не пропало, что нечему у тебя пропадать, да воздержался. И стало мне горько — так мы еще молоды, а что с нами делает злодейская судьба! Иной болван и невежа, отцовские деньги мотая, в ус не дует, а иной, уважения достойный, пребывает в ничтожестве и горе.
Хотели мы с друзьями поднести ему денег с тем, чтобы он переменил жизнь свою и честь Пажескаго корпуса не срамил, но плюнул он на нас и, обругав, отвернулся.
Случай сей настроение мое зело омрачил. Так что обедал я без аппетиту. Но друзья, ипохондрию мою наблюдая, вызвались меня по городу проводить. И зрели мы зело много волшебств, как-то: многоцветных фонтанов, каковые в ночное время свет испущают, нарочито самодвижущуюся лестницу из хрусталя, знатным колдуном устроенную в подарок городу, восьминога, в бассейне на площади Торжеств танцевать обученного, а такоже живого арапа, каковой с подносом для визитных карточек в приемной у графини де Нуар стоит. Зрел я тако же и развод ея величества гвардейцев и был немало разочарован — взамен прежних голубых панталон с шитьем у них ввели невообразимыя какие-то шаровары, весьма уродливыя. Правильно-таки не пошол я в гвардию!
Обошли мы и увеселительные балаганы подле зверинца. Был там балаган, в каковом судьбу по руке гадали. В нарочитую дырку руку с монетой суешь, тебе и предрекают. Со смехом протянул я руку свою, а дура-гадалка, чистотой и изяществом ея смущенная, приняла меня не иначе за даму и посулила мне богатаго любовника. То-то смеялись мои приятели!
