…Завидев щастие и покой, в коем обретаются насельники сего шато, с необычайною силой ощутил я собственныя усталость и разбитость. Некий де Клаклю — в своем роде славный, но препустой малый — вызвался быть нашим чиччероне, однако-ж дела говорил мало, а все больше вздор. На просьбу представить нас хозяину оный де Клаклю рассмеялся и поведал, что сам в свое время сией чести ожидал чуть не полгода.
— Однако, в которых комнатах нам позволят разместиться? — вопросил я не без резону.
— А в которых пожелаете, — отвещал он.
И пустились мы в странствия по жилым покоям, каковыя в правом крыле дворца обретаются. Пытались при этом войти во всякую дверь. Вышло не без афронтов. Те двери, в кои мы стучали, никого за собою не хранили, а за иными, кои просто отворяли, попадались живыя постояльцы. И не всякий из оных быв доволен нашим визитом. Одна даже дама метнула в меня подушкою. Впрочем, сыскались и комнаты. Моя с Милушкою — очень хороша, чиста, не слишком светла и обставлена прилично. Собачке моей сразу полюбился некий пуфик, зело мягкий и розовым муслином обтянутый.
Поручив Милушку на попечение Мартоса, пошел я спросить — где бы тут была ванная комната? Две юныя воительницы из числа утренних амазонок охотно провели меня в таковую. И узрел я обширное помещение, в пол которого вделан бассейн с хрустальною водою. В сем бассейне уже плескалось несколько человек — кавалеры и дамы. При сем они чинно беседовали, ели фрукты, каковые плавали по поверхности гораздо, или вдруг принимались резвица, словно бы нереиды и дельфины. Мои проводницы с улыбкою рекли:
— Раз не взяли вы с собою лакея, так мы вам и прислужим.
С этим меня раздели преловко и опустили в воду. Ах, до чего сие было кстати! Вода оказалась приятно-теплая и напоенная деликатными ароматами. Узрел я тако-же, что плавают в ней, кроме фруктов, еще и розовыя лепестки.
Прелестницы сами разоблачиться не преминули и юркими рыбками спрыгнули в бассейн. При сем зачали меня вертеть и щекотать. Странное дело! Нашел я зело приятною особливую щекотку, учиняемую пальцами дамской ножки. По утонченности сия забава мало с чем сравнится.
Разыгравшись, сирены мои едва меня не утопили, но я все же спасся от них, оделся кое-как и бежал в свои апартаменты. По пути натолкнулся я на маркизу де Мюзет, каковая успела уже переодеться в новое платье, почерпнутое из обильнаго гардероба шато. Сей гардероб открыт для любого желающего и содержит наряды на всякий вкус, как о том де Клаклю поведал.
Маркиза будто-бы изумилась, меня узрев. Я же, поприветствовав ея, пошел себе далее и при сем торопился, опасаясь от маркизы погони. Ибо теперь в нашем распоряжении были комнаты, в которых можно было затвориться, а я сего не слишком желал.
Радуясь, что счастливо избежал амуровых сетей, стремился я попасть в постель, что естественно после стольких дорожных дрязг. Шато навряд-ли рассыпалось бы за несколько часов, и, гораздо отдохнув, изучил бы я его с лутшим тщанием. О сем размышляя, я вхожу в комнату, как вдруг — о ужас! Зрю маркизу на моем ложе.
Изрядно испугавшись неожиданностью, я рек:
— Не вас ли, сударыня, имел я честь видеть минуту назад на галерее?
— Полноте, кавалер, — отвещала она. — Я тут вас ожидаю уже довольно времени.
И тут мысль осенила ея.
— Несчастный! — вскричала маркиза.
— Я тут вас ожидаю уже довольно времени.
И тут мысль осенила ея.
— Несчастный! — вскричала маркиза. — Встречали вы мою и вашу обидчицу!
С этим она вскочила, явив мне все свои прелести, кои я, впрочем, и без того изучил.
— Вы упустили ея! — продолжала де Мюзет. — И теперь, верно, она сбежит безнаказанно.
Я, смутившись, возразил:
— Не думается мне, чтобы Феанира сбежала. Из таковых мест, как это, отнюдь не бегут. А и как мне было опознать злодейку, когда она — полная копия ваша? Разве пометить вас особым образом?
— О, кавалер! Пометьте мне шею страстным лобзанием! — молвила маркиза. Пришлось мне подчиниться. Впрочем, способ недурной.
После сего сослался я на нарочитое нездоровье, повалился на кровать и забылся сном. А во сне зрел я безчисленное количество нагих красавиц, каждая из коих щекотала меня пальчиками ножки. После выяснилось, что то Милушка лизала мне спину языком своим.
Пробудил меня прегромкий шум за окошком — то был фейерверк, каковым по обыкновению здесь встречали наступление сумерек. Я взбодрился, кликнул слугу, дабы оный приготовил мне кофию, и с тем воздвигся. Между прочим, Мартос сообщил мне, что близится время ужина, каковой будет накрыт на открытом воздухе, в саду. А уж после ужина будет представлена комедь с танцами и пеньем. «Изрядно», — подумал я.
Сестрицу, равно и жениха ея, обнаружить я не смог. Оные всерьез занялись поисками Феаниры. Зная характер Эмилии, я легко предположил, что оба они носятся по дворцу, словно-бы угорелыя. Про себя я решил предпринять разведку без суеты, а именно — за ужином разговориться с соседом и в приличной беседе разузнать о той маркизе, каковая явилась задолго до нас.
Ужин моих ожиданий отнюдь не обманул — тонкие яства подавались в изобилии, вино не пересыхало в бокалах. Столовыя приборы изумляли своею красотой — на каждом блюде изображена была некая картина, столь искусная, что поскорее желалось съесть содержимое, дабы рассмотреть сие художество. Подле стола длины необычайной размещалась беседка, в коей нарочитые музыканты безпрестанно наигрывали прелестных мелодий, ибо легкая музыка гораздо способствует сварению пищи. Существует на сей щет целая дисциплина: якобы музыка должна при том соответствовать кушанию. К примеру, жареная дичь лутше употребляется под воинственныя напевы, тонкия забавы гурмэ требуют струннаго квартета, мороженое идет под клавецын, а простецкая еда хороша под рожок пастуший или цымбалы. Об сем поведал мне сосед мой, магистр Клоппенгрубер, муж почтенных лет, великой учоности и эксцентрическаго вида. Быв он ростом высок, сух и тощ, будто бы палка, брови имел величины изрядной и тако-же нос — последний затруднял владельцу пить вино. Однако для нюхания табаку ничего лутшего природа не производила. Сей магистр грезил наяву своими выдумками, о коих не преминул мне поведать, как-то: об нарочитом ларце, в каковом живыя карлики поют, пляшут и на разныя голоса представляют; об нарочито безлошадной коляске (ея такоже карлики в движение приводят) и об способе доставлять срочныя новости. Последний способ зело любопытен: посредством сжатаго воздуха карлик (!) в особливой трубе пролетает изрядное разстояние за считаныя миги. Оный карлик, по извлечению из трубы, новость-то и сообщает. Однако-же все изгибы сией трубы должны быть нарочито плавными, дабы карлик в оной отнюдь не застрял. Слушал я сие и диву давался. А заодно поглядывал в сторону маркизы де Мюзет, каковая сидела в отдалении и тем была занята, что с тремя кавалерами разом кокетничала, не забывая, впрочем, и на меня поглядывать. Подумал я: «Славно бы убедиться в подлинности сией маркизы и бросить взгляд на ея плечо сзади — на месте-ли метка?» Но сего не мог я, не нарушая приличий.
Подумал я: «Славно бы убедиться в подлинности сией маркизы и бросить взгляд на ея плечо сзади — на месте-ли метка?» Но сего не мог я, не нарушая приличий.
Сестрицы и Миловзора за столом я не зрел, не зрел и аль-Масуила. Что до последнего, то Клоппенгрубер поведал о последней колдуновой конфузии. Сразу по прибытии, избавившись от опеки нашей, сей непутевый старик явил себя сладострастником и отнюдь не медля предъявил наипылкие чувства некоей юной княжне. Княжна, более для куриозу, была с ним любезна, при сем поставила ему условие: оный непременно должен был ея удивить своею способностию к полету, наподобие птицы. Припомнив наскоро уроки, им некогда пройденныя, чародей взмыл на воздуся и, кружась по парку, руками гораздо размахивал. По заносчивости своей мнил он себя не иначе орлом, а походил более на глухаря. Пролетая над газоном, уронил аль-Масуил с ноги туфлю, каковая туфля угораздила по голове кавалера де Барабуза. А сей Барабуз — человек дикаго и неукротимаго нрава и при том — знатный охотник. Заметив в упавшей туфле некий обидный для себя намек, схватил де Барабуз охотничий арбалет и первой же стрелою сразил колдуна в мягкую часть. Будучи уязвлен, чародей наш вскричал — ах! — на манер умирающего лебедя и свалился в пруд, перепугав лебедей живых. де Барабуз, раскаявшись в порыве своем, спас колдуна от утопления. А княжна отдала свои симпатии меткому стрелку, словно бы оный не волшебнику в седалище попал, а ей в самое сердце. Аль-Масуил же пребывает в лазарете, сокрушенный духом.
