И тут понабежали со всех сторон здоровенные селяне и ну меня учить жердями да оглоблями — такую баню устроили, что стал я весь как бы тряпичный. Опосля чего пинками погнали меня прочь, а дети их швыряли в меня грязью.
И стал я теперь совершенно гол благодаря мужицкой подлости и собственных низменных чувств. Сие весьма поучительно. Но в ту пору я об сем не думал. Со стыда и обиды не стало во мне способностей к соображению. Совершенно не запечатлелось в памяти моей, как я оказался у болотца. Стою — наг, избит, в крови да в грязи — а передо мною бучило. Ну, думаю, судьба. Только туда мне и дорога.
Сразу-то лезть в бучило боязно. Стою, с духом собираюсь. А тут как на грех оскользнулся — и прямиком туды. Бултых!
Дыхание мое перехватилось — темно там, страшно… Чую — дно под ногами склизкое. А вдали — будто свет горит.
Думаю: вот диво. Надо бы узнать, что сей свет обозначает. Иду и зрю как бы залу кабацкую, на столах светятся сморчки болотные, сидят всюду люди — да все распухшие и безобразные. А меж ними — и нелюди.
Подходит ко мне один таковой нелюдь — кафтан на нем жабьего цвету, сзаду вроде бы хвост пупырчатый. Глазья у него — что плошки, уши — что лепешки. Бородень сивая, темя плешивое, на руках по три перста, а нос — как у шинкаря из Гундичева.
И речет мне сей:
— Проходи, утопленничек дорогой! У меня для таковых, как ты, угощеньице дармовое. Наилутший выбор — есть горе замогильное первой крепости, есть страшковая настойка на беде, есть слезы на полыни, есть дурная молва и пиво из бабских попреков — для благородных-с.
— Да что это за место? — вопрошаю, а нелюдь мне речет:
— Такое, стало быть место, где все вы мои пленники. Кто по дурости, кто от беды, а кто и со сраму сюда залез — но уж навеки. А я буду Уныльник, болотный дух. Да ты присядь, сердешный, — тоски тут на всех хватит. Хоть залейся.
Делать нечего, сажусь. Уныльник со мною присел.
— Вон тот, — говорит, — долговязый, по прошлому году утопился от кручины. Зазноба евойная ко другому ушедши. А этот пузатый проворовался да от страху в бучило полез. Такой, право, дурак! А рядом с ним — напротив, слишком учон. Превзошел всех наук и разуверился в смысле бытия. Лет сто тут живет — гляди-ко, весь ряскою зарос!
— Ну уж и сто? — премного удивился я.
— Есть тут такие, кто и тыщи лет сидят. И ты, солдатик, и они все — тут до скончания времен. Так что привыкай, любезный мой.
Нечего сказать, утешил! Тут еще и музыканты заиграли, да так прежалостно, да так тоскливо…
Уж я закручинился, и в очах моих, и без того мутное, все затуманилось. Вот думаю — конфузия! Молодой такой, собой ладный, юный иерой, не косой, не рябой, ноги-руки на месте — хоть сейчас к невесте, и — здесь, с этими тритонами… А еще, мыслю, друзья-товарищи мои тела моего не сыщут промеж убиенных и почтут меня дезертиром. Это, знаете ли, хуже всего для солдата. Они и далее сражаться будут, лямку тянуть, в крови, в грязи — да под ясным небом. А я в бучиле, в тихой воде стоячей и смрадной оттого…
Долгонько сидел я в бучиле — три дни, не менее.
Они и далее сражаться будут, лямку тянуть, в крови, в грязи — да под ясным небом. А я в бучиле, в тихой воде стоячей и смрадной оттого…
Долгонько сидел я в бучиле — три дни, не менее. Сижу на табурете да горькие настойки хлещу. Уже и кожа моя зеленеть принялась. А Уныльник все подле меня вьется да байки травит — про утопленниц, каковые с горя по женской части, про бедняков худых, про сироток… И вдруг, благородные господа, прямо, значит, из-под потолка валится к нам на стол сумка седельная. Огромная да тяжелая — набита под завязку. А на сумке — желтый орел вастрийский в кружке. Военная, значит, сумка-то.
Мы с Уныльником постромки развязали, глядь — сумка полна цехинами золотой чеканки, серебром, медью да бумажками.
— Эге! — говорю. — Да сие есть вастрийская полковая казна! Видать, бьют наши их, да бьют накрепко. Вот и казначей их порешил, чтобы не досталось казны никому, и убегая, в бучило сумку метнул.
Уныльник, кряхтя, сумку до себя волочет.
— Кто знает? — говорит. — Может, добро и згодится. Надобно припрятать сей груз.
— Брось, — говорю я, — хозяин, к чему тебе в болоте таковой капитал? С цаплями торговаться?
— Дурень ты, солдат, — речет мне болотный дух. — Как прознают про сей клад в деревнях да селах окрестных, зачнут ко мне в бучило сигать в добровольном порядке. А мне того и надобно.
А сам все волочет.
Тут словно бы извнутри нечто толкнуло меня. Помню еще, как отчаянные мысли посетили скорбную мою башку. Коли случай подвернулся, так хватай его за хвост!
— А вот, — говорю, — не сыграть ли нам, хозяин, что ли, в свайки?
Уныльник покривился.
— А что ты можешь поставить на кон? У тебя и портков-то нет.
Вынимаю я из ладанки заветной мой грошик и кажу его.
— Ну, — фыркнул тут болотный хозяин, — знатный ты богач! Нету мне интересу за ради гроша глупостями заниматься!
Но обступили нас мертвецы да утопленники, колышутся, волнуются, сердиться стали.
— Не мошенствуй, — рекут, — изволь играть. Солдат хоть бы и самоубивец, а все человек и честью тебя просит. Уважь, а не то мы тебя прибьем.
Растерялся Уныльник.
— Что ж это, бунт? — вопрошает. — Тыщи лет не бунтовали, а тут сподобились? Не завелось ли среди вас какого новомодного смутьяна да крамольника?
А мертвецы пуще осердились и возопили:
— Мы туточки по своим грехам, а солдатик — мальчишка, дите неразумное, по дурости вляпался. Уважь его, утешь бедную душеньку. Немного он просит.
— Пес с вами, — говорит Уныльник. — Уважу. Всего-то и делов, грошик выиграть. Ставлю супротив твоего гроша — десять червонцев полновесных.
Мертвяки по сторонам расступились, плац д'арм нам расчистили. Уныльник встопорщился, покряхтел, поморщился и свои свайки откуда-то принес.
— А я, — говорю, — буду своими играть.
— Мне без разницы, — отвещает дух. — Хоть собственными костяшками играй для пущего плезиру. Я в свайки первый мастер промеж нечисти подземной, наземной и водяной.
Ну и зачали мы играть. С первого кону взял я да и выиграл.
Уныльник червонцы отсчитал, а сам обиделся.
— Что за пропасть? — говорит. — Давай еще играть! У меня, никак, рука дрогнула.
Сыграли еще кон. И снова моя взяла. А все свайки капральские — сами собою из ладони летят, да как надо падают.
— Тьфу, вот незадача! — ропщет Уныльник. — Верно, я руку сбил. А, пропадай все на свете, давай еще играть!
— Играть — не лыко вязать, — говорю. — Чего ж не сыграть-то.
И обратно выигрываю.
А Уныльника уж всего трясет и корчит. Носом фыркает, глазьми зыркает, зубьми стучит да ногами сучит.
— Комиссия! — сокрушается. — Может, ты плут? Дай-кося я твои свайки проверю!
А ему иные утопшие грозят. Сам, дескать, ты плут. Играй да молчи, а не то мы тебя за ухи оттаскаем.
Проигрывает Уныльник, обижается. Заикаться стал, полбороды себе повыдергал. Всю казну мне и продул. Зачал в долг играть. И в долг продулся.
— Ну, — говорю, — отдавать-то чем будешь?
— Нечем отдавать, соколик, — ласковенько так речет мне, а сам глядит зло и свирепо. — Ты уж погоди, пока в бучило какая иная ценная поклажа не упадет. Тут-то я с тобою и сочтусь.
— Когда ж это будет, — смеюсь я. — Нет уж. Давай-ко последний кон сыграем. Ты возьмешь — и долг с тебя прочь, и казна — твоя. А я возьму — снесешь меня наверх да на бережку отпустишь.
