Моя душа, утомленная созерцанием моря, странно была чутка в тот вечер. Жалость к кукле заставила меня улыбнуться и забрать несчастную. Я положил ея в карман и направил стопы к своему обиталищу. А обитал я, подобно многим мечтателям, на чердаке. Нищее мое бытие, впрочем, не страдало отсутствием некоего даже уюта. Из старой рухляди я составил себе приличную обстановку. К тому же, благодаря узости слухового окна, солнечный луч нечасто обнаруживал ея убогость. А призрачный свет от лампадки, при котором я читал или писал стихи, преображал сирый чердак в подобие таинственных чертогов.
Вошед, я положил куколку на шкап, вернее даже — усадил, прислонив ея к треснувшему кувшину. В сумерках оный кувшин представлялся мне древним сосудом, из каковых мудрецы былого черпали вино — источник истинной учоности.
— Ну, — рек я, — будьте как дома, прекрасная кукла. И ежели мое общество не представляется вам обузою, то оставайтесь со мною навсегда. Вы скрасите одиночество затворника.
И я поклонился.
Не упомню, что я делал далее, — скорее всего, читал. Однако филозоф-сухарь так подействовал на меня пространным своим сочинением, что я испытал уже НАСТОЯЩУЮ сухость в горле. А это дело нешутошное.
Обшарив дырявыя карманы свои, я обнаружил весьма кстати несколько завалящих монет. С оными я припустился к знакомому целовальнику. Выслушав терпеливо все, что тот думает о безпутных и безсонных школярах, я разжился у жреца торговли бутылкою вина, черствою булкою и кружком кровяной колбасы — любимым лакомством корпорантов-филозофов.
Выслушав терпеливо все, что тот думает о безпутных и безсонных школярах, я разжился у жреца торговли бутылкою вина, черствою булкою и кружком кровяной колбасы — любимым лакомством корпорантов-филозофов. Отягчившись трофеями, вернулся я к себе на чердак, сложил добычу на табурет и долго искал огниво, дабы засветить свою лампадку. В темноте я не обнаружил ничего странного в своем жилище. Все же проклятое огниво не находилось.
— Куда же я дел его? — вопросил я у тьмы.
— Поищите на своем тюфяке, — послышался женский голос, весьма музыкальный и приятный.
От неожиданности я вздрогнул и молвил:
— Одно из двух: либо я лишился употребления разсудка через излишнюю мечтательность, либо прекрасная греза наяву посетила меня. Второе предпочтительнее, но увы — первое вероятнее.
Дивный смех послышался мне в ответ.
— Ни то, ни иное, милый юноша, — услыхал я. — Однако будет лутше, если вы наконец зажжете лампу и, кстати, поможете мне сойти со шкапа.
Необычайно волнуясь, я нашел-таки огниво, и скоро фитиль лампады уже горел ровным огоньком.
Что же я узрел? Прелестную молодую особу в странном розовом одеянии. Она сидела на моем шкапу, поджав стройныя ножки. Светлыя густыя волосы потоком струились по открытым плечам, белее которых доселе я не видывал. Черты лица были тонки и чуть неправильны, однако общая их миловидность отвлекала от несущественнаго изъяна. Особенно хороши были глаза ея — большие, темно-синие, они улыбались и одновременно выражали удивление и тревогу. В целом похожа она была на тех принцесс, коих девочки рисуют в альбомах цветными карандашами. Но она была живая, в этом я мог бы и поклясться.
— Как вы попали сюда? — Я не нашелся спросить ничего умнее и учтивее.
— Вы сами, о юноша, посадили меня на шкап. Неужли вы не в силах узнать меня? Я — та самая кукла из цветка мальвы, что вы нашли в палисаде нынче вечером. Зовусь я Кларриса. Куст, на котором я росла до сего дня, некогда был посажен чародеем. И мне передалось некое волшебное свойство, а именно — с полуночи до разсвета я женщина, тогда как днем — детская игрушка.
Я помог неожиданной гостье сойти вниз, ощутив рукою живое тепло ея руки. Смущение, изумление и даже испуг теснили мой ум. Но в душе разгоралась и радость — ибо молодой здоровый мужчина не может не испытывать радости в присутствии очаровательной женщины.
— Простите, навряд-ли я достоин вашего внимания, — пролепетал я наконец. — Мое жилье убого и уныло, сам я — бедный школяр. Мне нечего предложить вам, кроме скверного вина и черствого хлеба. Как я могу надеяться…
Но Кларриса не позволила мне договорить, прижав палец к моим устам.
— Я обречена принадлежать вам, чему рада безмерно, — рекла она. — Вы пожалели детскую безделицу и этим согрели меня. Я благодарна. А что до вашего жилья — то мне оно мнится прекрасным. Я, должна признаться, никогда доселе не знала, как живут люди. Сие мне ново и занимательно. Впрочем, я многое не знаю.
— Как? — вскричал я. — Неужли? Не знаете вы прекрасных и таинственных городских улиц? Неведом вам ропот волн, когда море бросается на гранитные зубья в последних лучах солнца? Что же вы видели, коль скоро сей чулан кажется вам занятным?
Кларриса поникла и горько молвила о том, что волею судьбы и природы не могла оставить куста. Все, что видела она, — один лишь палисад, да стену дома, да детские качели.
Я устыдился.
— Идемте же гулять! Я покажу вам то, что знаю и люблю в этом городе, — предложил я. — До разсвета мы воротимся сюда и вы сможете отдохнуть, обернувшись куклою.
— Ах, вы не шутите? — и в глазах ея блеснули слезы восторга.
Конечно же я не шутил. Рука об руку мы бродили по старинным переулкам. Без умолку я говорил, а моя волшебная спутница казалась очарованной и счастливою. Под утро, когда вернулись мы на чердак, она подарила мне поцелуй, исполненный благодарности и… любви. Ласки ея, чистыя и откровенныя, заставили меня трепетать. Однако с первым лучом солнца, пробравшимся в узкое окошко, Кларриса, как и обещала, превратилась в куклу.
Вторую ночь мы гуляли на заливе. Завороженно Кларриса вглядывалась в почерневшия волны, посеребренныя луной. Как счастлив был ея смех! И снова под утро были поцелуи и сладкая любовная нега. Но счастье мое было омрачено. Когда Кларриса вновь сделалась куклою, я поцеловал розовый лепесток… Увы, он нес на себе все признаки скоропостижного увядания!
Третья ночь была горька.
— Я не могу встать, мой милый друг, — шепнула Кларриса. — Прости меня, но век цветка короток.
— Ты не оставишь меня! — вскричал я и разрыдался.
Она попыталась утешить меня слабою улыбкой.
— Нет смысла обвинять судьбу, — молвила она. — Судьба жестоко, может быть, разлучает нас, но судьба же подарила нам встречу. Ты — человек, тебе и жить среди людей. Знаешь, у цветов нет безсмертной души, но зато цветы не грешны перед Создателем. И кто знает, не встретимся ли мы потом? Я счастлива, я разцвела не зря. То, что я видела, — прекрасный мир. Помни, что он таков. И не забывай своей Кларрисы… Если когда-нибудь тебе станет грустно, найди и поцелуй цветок мальвы. Я почувствую твои уста своими…
Неудержимое, настало утро. Засохший цветок лежал предо мною. Я не стал хранить его придавленным книжными страницами, а отнес в палисад и положил под мальвовый куст.
А мальвы цветут, цветут до сих пор. Теперь мне известно доподлинно — не будь на свете такой малости, как эти непритязательныя цветы, целый мир был бы менее прекрасен.
Рассказ Альберто, унтер-офицера 4-го стрелкового полка
Я — человек военный, благородные господа! И службу знаю, смею уверить вас; оттого что из простых солдат, с полной выкладкой — марш, марш! — дотопал до наград и чинов. Хвастать не гоже, но начальники мои любят меня за храбрость и исправность, а подчиненные — за справедливость и знание жизни солдатской. И то сказать — подобные мне никак не станут бить новобранцу рыло (простите, дамы!) за потерянную пуговицу или иную малость. Сам я однажды утерял на поле сражения шапку и тесак, через что едва не погиб, но об сем еще будет в моей повести.
