— До свидания, товарищ Рутмерсбах.
Выходя от мэра, Мориц, конечно, помнил, что Эльза томится взаперти, но все же вернулся в замок не сразу. Еще с полчаса сидел на берегу, бросал в озеро камешки. Он не пытался размышлять, анализировать случившееся — просто свыкался с услышанным.
Когда он открыл дверь кладовки, то поначалу ничего не увидел. И не услышал. Это его испугало. Он отодвинул ногой упавший поперек входа мешок, заглянул в каморку и позвал Эльзу. Она слабо закопошилась, невидимая в темноте среди кучи барахла.
— Давай руку. — Мориц помог ей выбраться. Она ни о чем не спрашивала. Была заспанной и несчастной. Мориц взял ее за плечи — костлявые, горячие — и несколько раз встряхнул. Она покорно при этом мотала головой.
— Только об одном тебя прошу, — сказал Мориц, — никуда не уходи. Наш дом — здесь.
— Ты меня не выгонишь? — всхлипнула она. — О-о!..
Мориц заскрежетал зубами.
На следующий день они съездили в Вильнюс и вернулись поздно. Крадучись прошли по улице Комиссара Эйвадиса, обогнули культурный центр «Колос», ступили на понтонный мост. Большой удачей для них было, что в городке рано ложатся спать, иначе кое у кого могли бы возникнуть разные вопросы. Например: что такого принес хранитель музея в рюкзаке и трех огромных сумках? До поры это оставалось неизвестным.
Такая поездка повторилась после двадцать пятого числа, но опять же без каких-либо явных последствий. Жизнь на поверхности продолжалась такая же безмятежная, как надлежит; все бури происходили потаенно, приготовляясь в глубокой тайне к тому яростному мгновению, когда настанет им пора вырваться на волю. Последние туристы, забредшие в наши края в поисках какого-то «бархатного сезона», поднялись на крышу донжона и там понаслаждались вволю пронзительным осенним ветром. А потом закончились и туристы.
В первую ночь октября, когда лунный свет был совсем слабым, ветер чуть беспокоил поверхность воды, и каждая камышина у берега готова была обернуться Сирингой, — в эту ночь две фигуры выбрались из замка и что-то такое делали, скрытые темнотой, а наутро городок проснулся и поначалу ничего особенного не заметил. Витало что-то, глазом из привычного пейзажа не выхватываемое: озеро стальное, полоса камыша и осоки — бледная, как крем в торте «Юбилей», замок — серый, обрызганный мятежной волной почти до бойниц.
И не сразу поймешь, что переменилось. А потом вдруг до сознания доходит: понтонного моста больше нет. С берега на улицу Партизана Отченашека теперь попасть можно только на лодке. Разрушить понтонный мост немного сложнее, чем это кажется с первого взгляда, но Мориц — спасибо армии — справился. Идеально отреставрированные замковые ворота закрыты, решетки — будьте благонадежны! — опущены, на крыше установлена пушка. Не гипсовая, разумеется; настоящая.
— Бу-бух! — весело сказала эта пушка, когда лодка с сержантом Голицыным на борту отчалила в направлении замка. Фонтан брызг взорвался в неприятной близи. Голицын уронил весла, а лодка отчаянно закачалась. Мелкие злые волны застучали о днище, как градины. Сержант был так удивлен случившимся, что повернул назад. Эльза-пушкарка, в пиратском платке поверх отрастающих одуванчиком волос, заплясала на крыше. Осенний ветер сдул кислую пороховую вонь и унес ее в сторону границы — тревожить сны драчливых поляков.
Между сержантом (красным, мокрым) и Аллой Валерьевной состоялся короткий, энергичный диалог.
— Желательно знать, — проговорил сержант, бесполезно обтирая волосы сырым носовым платком, — откуда в замке боезапас. Равно и его количество.
— Сядьте! — сердито велела мэр. — Возьмите себя в руки!
Сержант сел. Старая большевичка принесла ему стакан крепкого чаю. Алла Валерьевна метнула в нее гневный взор, но та, естественно, не убоялась.
— Так вы поговорили с Рутмерсбахом? — спросила Алла Валерьевна. — Вы вообще с ним виделись? Что он сказал?
— У него там огневая точка, — сообщил сержант и обжегся чаем. — Конкретно: пушка. Кстати, она стреляет. Желательно выяснить подробнее — сколько в наличии пороха и так далее.
— Пушка? — Мэр рассердилась еще больше и вдруг застыла. Немеющей рукой пошарила в ящиках, выдвинула один, отыскала там глянцевую папку с золотым тиснением-веточкой в углу. Полистала. Сержант мрачно хлебал чай. Мэр просматривала бумаги, а багровые пятна ползали по ее щекам, перемещались на шею, одолевая двойной подбородок как ничего не стоящее препятствие.
Наконец она прочитала:
— «Пятое. В связи с юбилеем восстановить традицию производить в полдень сигнальный выстрел, для чего на крыше замка установить действующую пушку образца 1811 года. Ответственный — хранитель музея».
— Ядра-то зачем? — спросил сержант.
Алла Валерьевна покусала карандаш.
— Было решение, — объяснила она наконец.
— Пороха сколько? — заскрежетал Голицын.
— Много, — отрезала Алла Валерьевна, закрывая папку. Как ни тянул Голицын шею, ничего разглядеть не сумел.
— Я посоветуюсь в инстанциях, — молвила Алла Валерьевна. И добавила откровенно: — Как бы нам с вами не наломать дров — понимаете?
Сержант встал, аккуратно поставил стакан, провел ладонями по бокам.
— Ну — идите, идите! — сказала Алла Валерьевна.
Голицын двинулся к выходу.
— А сами-то вы что думаете? — спросила она вдруг, глядя ему в спину.
Голицын притормозил у самой двери.
— Лично я договорился бы с воинской частью КБ-88/445, — четко произнес он, не оборачиваясь.
— Лично я договорился бы с воинской частью КБ-88/445, — четко произнес он, не оборачиваясь. — У них все равно скоро маневры. Две-три бомбы — и порядок.
И вышел.
— Какие бомбы? Какие еще бомбы? — кричали в инстанциях. Не столько на Аллу Валерьевну, сколько вообще. В воздух летели сметы, счета, схемы, какие-то бухгалтерские писульки. — Вы отдаете себе отчет? Одна только реставрация!.. Вот — вот — и вот! Колоссальные деньги! Памятник архитектуры! Замок европейского значения!
Мэр сердито собрала губы в гузку. Она хорошо помнила, как добивалась — не лично, конечно, а в составе группы компетентных представителей — чтобы замок включили в путеводитель «Тысяча крепостей Европы». Видимо, о том же вспомнили и в инстанциях. Предложили мэру наперсток коньяку, усадили к открытому окну. Алла Валерьевна сосала коньяк, как валидол, и косилась испуганно и зло.
— Подождем, — говорили между тем компетентные представители, — выморим голодом. Не стоит вот так, с кондачка. Не сможет он там сидеть вечно.
— Шестого ноября у нас ответственная делегация. — Алла Валерьевна обмахнула платком вспотевшее декольте.
— Тем более! Не можем же мы показать товарищам руины!
— А что я им покажу — Рутмерсбаха с этой его… пьянчужкой?
В инстанциях переглянулись. Потом тот, что помоложе, сказал — ни к селу ни к городу:
— А знаете, сколько крупы и килек можно купить на всю получку?
И снова запахло коньяком.
Мориц и Эльза обитали теперь в одной комнате — морицевой: там имелось застекленное окно. Притащили туда буржуйку — вот бы вызнать, какие вопоминания хрантся в ее ржавой памяти? — добавили на кровать одеял. Все-таки по ночам становилось холодно. Спали, впрочем, по очереди. Один постоянно находился на крыше донжона возле пушки. Мориц соорудил там отличное укрытие от дождя и ветра. Иногда они с Эльзой сидели там вдвоем. Жевали бутерброды с килькой, пили горячую воду из термоса (чай из соображений экономии решили не закупать). Глядели на городок.
