— Выбрось, — посоветовал Мориц. — Эта птица гнезд не вьет…
Посетитель хмыкнул, глаза его сделались еще страшнее.
— Она тебя чем взяла? — осведомился он. — Своими бедами? Так ведь все они — вранье…
— У нее другая беда, похуже навранных, — сказал Мориц. — А что про тебя рассказывала, тому я не верю.
Гость ощерился:
— Что еще она болтала?
— Ну, что ты ее бил… из-за тебя на кладбище ночевала — чуть не умерла после…
Мориц вдруг понял, что Эльза задела в своем бывшем любовнике что-то, что болело до сих пор.
— А как визжала — не рассказывала? Как когтями царапаться лезла? Бил я ее… пылинки с нее сдувал, жалел, платье купил — а она все недовольна… Хлебнешь ты с ней. Гони лучше в шею, все равно ведь пропадет.
Гони лучше в шею, все равно ведь пропадет.
Мориц встал — такое уважение к «сержанту» охватило его. Поднялся и посетитель.
— Я желаю тебе большого счастья, товарищ, — произнес Мориц с глубоким чувством. — А эту Эльзу — долой из сердца. И вещи ее тоже выкинь.
Гость покрутил головой, мимолетно пожал Морицу руку и вышел.
Почти тотчас откуда-то вынырнула Эльза — напала на Морица во мраке винтовой лестницы, губа закушена, лицо как у привидения.
— Он!.. За мной!.. — зашептала она.
— Он больше не придет, — сказал Мориц. — Иди на крышу. Возьми книги. Я закрою замок и поднимусь.
Вечерами он по-прежнему читал, устроив себе удобное логово как раз там, где у фашистов была оборудована огневая точка. Эльза приносила ему чай и оставалась — смотрела на ласточек, на городок, на озеро. Мориц откопал в библиотеке тоненькую книжку «Орденоносец партизан Отченашек». Партизан на обложке был нарисованный — с бородищей до глаз, в шапке до бровей.
Эльза сказала:
— Тут и полправды про него нет. Можешь не читать — зря время потеряешь.
Мориц отложил книжку.
Эльза заговорила:
— Отченашек был чехом, родом из Праги, из семьи алхимиков. И вот как-то раз в семнадцатом веке один его предок попал в лапы инквизиции и после долгих пыток… — Тут Мориц метнул на рассказчицу такой взгляд, что та сразу перешла к результату: — …сознался, что уже лет сто как в семье хранится философский камень. Тогда они стали пытать его еще больше, чтобы вызнать, где этот камень прячут; но предок от мучений умер. У него был сын, и как только отца арестовали, сын сразу скрылся — вместе с камнем.
— И не нашли? — спросил Мориц.
— Нет, конечно. Философский камень в конце концов перешел по наследству к партизану Отченашеку — оттого так боялись его немцы. Они-то знали! Лютовали в здешних краях — пытались добраться до Отченашека, но он всегда их побеждал. А после войны, должно быть, спрятал камень… только никто не знает, где.
— А дети после него остались?
— Нет, — сказала Эльза.
— Откуда тебе известно?
— Нас еще в школе водили в музей-квартиру в Вильнюсе, — пояснила Эльза. — На снимках Отченашек всегда один. Или ему пожимает руку Рокоссовский.
— Про философский камень тоже в музей-квартире рассказывали? — усомнился Мориц.
— Нет, конечно. Это же Знание! Про него не болтают. У нас жила одна старушка, вся скрюченная — это после того, как ее фашисты пытали — она была в отряде Отченашека. Рассказывать не любила. Как-то раз только мне одной открылась. Она уже умерла.
Мориц написал карандашом на книжке: «Орденоносец партизан Отченашек побеждал фашистов философским камнем» и отнес ее в библиотеку.
В начале августа ночи стояли еще теплые, и Мориц частенько просиживал вечерами у раскрытого окна и смотрел на озеро — как поднимается и повисает над таинственной водой большая желтоватая луна, вся в заметных серых пятнах. Когда пролетал ветер, лунная дорожка морщилась, как будто она была половичком, по которому проскакал кто-то неосторожный.
Об Эльзе Мориц думал часто, но никогда подолгу: эти мысли его огорчали, и он быстро уставал от них.
Эльза была живой болью. Как будто ничего, кроме боли, не означало для нее жизни, и когда это чувство вдруг иссякало, она подбадривала себя очередной порцией страдания, чтобы только снова и снова убеждаться — она, Эльза, еще жива. Попутно — естественно! — мучились окружающие.
Мориц запирал ее на ночь в западном крыле замка — чтоб чего не вытворила. Она принимала это с покорностью — даже не спросила ни разу, почему он так поступает. Мориц тоже делал вид, будто так и надо. А у самого то и дело по сердцу царапало. Бедная обезьянка — в бархатной курточке, с цепочкой на шее и нечеловеческой тоской во взгляде.
Из окна морицевой каморки была видна, кроме озера, еще одна башня, выступающая чуть вперед из стены и входящая прямо в воду. Экспозицию в ней размещать не стали. Предполагалось впоследствии открыть там кафе и магазинчик по продаже сувениров.
Мориц разглядывал башню, освещенную луной, — дорожка света как раз заканчивалась у ее основания — как неожиданно заметил странное шевеление, словно по каменной кладке ползла змея. Он сел на подоконник, ухватился за оконный проем и почти до половины высунулся наружу. Серый лунный свет размывал, скрадывал то, шевелящееся. Но вот тихо плюхнула вода, и Мориц понял: веревка размоталась и выпала из окна. Вслед за тем в проеме мелькнул силуэт. Он казался вырезанным из картона — совершенно белый, без единого волоска, без единой тряпки на теле, ломаный и тонкий. Как будто резали небрежно, большими портновскими ножницами. Несмотря на наготу, признаки пола были неразличимы. Плоская, ровная бумага, совершенно гладкая.
Силуэт быстро вскочил на подоконник, ухватился за веревку и, упираясь ногами в стену, полез вниз. Угловатая фигурка двигалась неуклюже, но уверенно. Вот она достигла воды, коснулась глади вытянутыми пальцами ноги… У Морица перехватило горло: ему показалось, что сейчас Эльза выпустит веревку и побежит прямо по воде. Но она беззвучно провалилась в глубину, а затем вынырнула и поплыла навстречу луне. То и дело она исчезала из виду и пропадала совершенно в чернильной темноте, но затем по лунной дорожке пробегала дрожь, а раз или два узкое гибкое тело пересекало ее, неожиданно и стремительно.
Мориц закурил, пуская дым в окно. У него щемило в груди, мысли скакали, как потревоженные мустанги, топотали, ржали, обгоняли друг друга… Ее мать — сумасшедшая, а кто ее отец? Если приглядеться — она уродина… А может быть, вообще не человек. Мориц вполне допускал существование Малого Народца — теоретически.
Веревка, свисавшая из выступающей башни, задергалась и напряглась. Из воды выпростались две белых тонких руки, схватились за конец веревки, замерли, чуть согнувшись в локтях. Затем послышался слабый плеск, из темноты проступила, выгибаясь, спина, за нею потянулись худые ровные бедра. Ступни, роняя влагу, припечатались к стене. Медленно поползло существо по стене наверх, к окну, а затем исчезло, провалилось в проем. Мориц еще некоторое время сидел — смотрел в пустоту, докуривал, как вдруг в окне напротив показалось бледное лицо с провалами глаз и рта. Мелькнуло на миг и сразу кануло. Мориц выронил папиросу. Молча лег на кровать и тайно заплакал. Так в слезах и заснул.
На первый взгляд городок наш кажется пестреньким — нарядным; но на самом деле летом преобладает синий цвет. И даже зимой он сквозит из-под снега.
В один из ранних августовских понедельников, когда в замке был выходной, Мориц и Эльза отправились на речку, которую у нас, пренебрегая истинным ее названием, именуют Вертихляйка. Вот где синий цвет никогда не прекращался — даже трава в тени казалась голубоватой. Петляя то так, то сяк, речка заложила многочисленные кольца в хоженом-перехоженом, когда-то партизанском лесу.
В нескольких километрах к востоку от города был хутор, где обитала старая Янина. Она жила там одна, но летом наезжали внуки, а как-то раз появилась старшая дочь хозяйки, заслуженная артистка — чрезвычайно эффектная дама. Она произвела в костеле фурор и поскорее ушла, не дожидаясь окончания мессы. Малиновский потом приходил на хутор — специально к ней.
— Люди всегда ищут ведьму, — говорила Эльза, беспечно топая по лесу. На ней были мужская майка, провисшая под мышками, длинная юбка из неказистого ситца и рваные кеды. — Кое-кто считает, что это Янина и есть.
