— Потому что с утра служба на литовском языке, а потом еще раз — на польском.
Бродяга промолчал. Малиновский, не дожидаясь ответа, снова ушел.
Мориц прошел вдоль железнодорожного полотна, миновал переезд и оказался на улице Комиссара Эйвадиса, которая, поднимаясь в горку, вела прямо к зданию мэрии. Сначала Мориц разглядел на макушке холма флаг, уныло обвисший в густом жасминном воздухе провинциального мая, потом показалась крыша, балкон, затянутый выцветшим, почти розовым кумачом, затем ослепительно-белые колонны — и наконец вся наша «ратуша» предстала перед пришельцем.
Мориц решительно вошел. У самого входа за столом с пятью разноцветными телефонами сидел с газетой сержант милиции Голицын — дежурил. Попав в полумрак с яркого утреннего света, Мориц сгоряча не заметил сержанта и двинулся к лестнице, по которой возила шваброй задумчивая уборщица в синем халате.
— Товарищ, товарищ! — вдруг ожил сержант. — Товарищ, минуточку, вы к кому?
Мориц остановился, обернулся и вежливо приблизился к столику с телефонами.
— Я приезжий, — доверительно сказал Мориц. — Хочу вот устроиться здесь на работу. К кому мне обратиться, не подскажете?
Уборщица выпрямилась и с любопытством сощурила глаза.
Голицын полистал паспорт Морица, подумал немного и столь же вежливо начал разъяснять, куда подняться, где повернуть направо и в какой комнате спросить. Мориц уверенно затопал по лестнице на второй этаж.
Коридор был покрыт жестким, словно бы подстриженным под машинку красным ковром. Мориц бесшумно прошел по нему до кабинета с табличкой «Приемная». Проемы между дверями были украшены картинами на исторические темы, начиная с какого-то старинного генерала, ломающего шпагу, чтобы не отдавать ее врагу, и кончая вручением городку ордена Дружбы Народов по случаю его 800-летия.
В приемной оказалась суровая старуха с беломориной в зубах, сидящая за пишущей машинкой в окружении бумаг, папок и телефонов. На ней была белая блузка с кружевными рюшами, заколотыми тяжелой брошкой прямо под горлом. Она допечатала несколько строк, вытащила бумаги из машинки и, просмотрев их, с хрустом проткнула дыроколом.
— Я слушаю вас, — объявила она.
— Видите ли, — начал Мориц, — я хотел бы здесь жить. И работать. Для этого, как я понимаю, нужна санкция мэра города…
Секретарша в задумчивости смяла окурок.
— Я не знаю, есть ли в городе работа для вас… Сейчас спрошу Аллу Валерьевну, сможет ли она вас принять, — сказала она, поднимаясь. — Посидите пока тут.
И скрылась за дверью. Мориц продолжал стоять, ему не хотелось расслабляться. Слегка набычившись, прямо на него с непонятным укором смотрел Ленин. Слева от Ленина в окно рассеянно глядел интеллигентный Энгельс, а справа, растрепанный и жизнерадостный, обозревал кабинет чернобородый Мавр.
— Алла Валерьевна примет вас, — сухо произнесла секретарша, снова усаживаясь за машинку. И подняв на Морица светлые, очень жесткие глаза, добавила: — Проходите.
Мориц осторожно вошел. Кое-как пристроился на стуле и уперся коленками в твердый стол.
Перед ним высилась сама Алла Валерьевна, женщина-мэр, дама лет пятидесяти, имевшая характерную прическу размером как раз со всю остальную голову, так что казалось, будто у нее две головы. Она была невелика ростом и одновременно с тем монументальна.
Мориц изложил свою просьбу. Она выслушала, приветливо разглядывая его цепкими глазками и не перебивая.
— Я как раз думаю, что бы вам предложить, — сказала она после некоторой паузы. — Вы, конечно, ценный кадр, молодой мужчина, это редко бывает… Не хочется вас упускать, понимаете? — Она неожиданно улыбнулась и снова стала серьезной. — А почему вы уехали из Ленинграда?
— Жилищные трудности, — коротко пояснил Мориц. — И потом, хочется самостоятельности, Алла Валерьевна…
— Да, да, это серьезно… Но ведь и у нас с жильем не очень… Какое у вас образование, вы сказали?
Мориц ничего не говорил про образование, но коротко ответил:
— До армии я два года учился на историческом факультете…
— А почему же не восстановились?
— Так вышло, — нехотя выдавил Мориц.
Лицо мэра неодобрительно омрачилось. Она вертела в полных, очень красивых руках карандаш, постукивала им по оргстеклу.
— Я как раз думаю об одном варианте, — сказала она наконец. — Нам временно нужен сотрудник в краеведческий музей. Пока не подыщем специалиста. Организация выставок, составление экскурсий, может быть, даже самостоятельные какие-то работы. Но главное, конечно, — работа с туристами. И уборка помещения.
— Согласен, — быстро сказал Мориц.
— Что-то скоро вы согласились, — сказала она с подозрением. — Это не заработок для мужчины, понимаете? Но мы что-нибудь придумаем. Изыщем резервы. Как, вы сказали, вас зовут?
— Мориц… Рутмерсбах, — ответил он, пропустив «фона».
Впервые за всю жизнь Мориц видел человека, который проглотил его имя, не поперхнувшись.
— Рутмерсбах, — задумчиво повторила мэр. — Что-то подозрительно звучит, а?
— Я немец, — тоскливо пояснил Мориц.
Алла Валерьевна скользнула по нему взглядом. Усомниться в правдивости его слов было невозможно.
— Все-таки в музее — идеологическая работа… — намекнула она. — Недавно вот директор ресторана уехала в Израиль… Если будет второй такой скандал… — И она снова доверчиво улыбнулась, простодушная, как дитя. — Паспорт у вас с собой?
Мориц вынул из кармана замусоленную книжицу. Алла Валерьевна вызвала секретаршу и распорядилась:
— Сделайте ему временную прописку на улице Партизана Отченашека, дом один. Пока на полгода.
Вскоре Мориц уже шагал по городку. В паспорте подсыхала новенькая фиолетовая печать, в которой резким почерком старой большевички был вписан его новый адрес. Мориц решил сначала въехать в свою комнату, потом пошататься по городу и только наутро явиться в музей, закрытый по случаю отсутствия персонала.
Он прошел по пыльной улице, уже налившейся зноем, спустился к переезду и, перешагнув через две пары синих рельс, очутился в центре кородка, перед белой коробкой культурного центра «Колос». Парадный фасад «Колоса» выходил на площадь Комиссара Эйвадиса двумя дверями.
Парадный фасад «Колоса» выходил на площадь Комиссара Эйвадиса двумя дверями. Одна вела в кинозал, вторая в ресторан. Подумав, Мориц вынул из кармана два мятых рубля (все, что у него оставалось) и зашел в ресторан. К его удивлению, это был действительно ресторан — облицованные светлым деревом стены, панно-чеканки на сюжеты литовских сказок, закуток официантов, эстрада. В полутемном прохладном зале почти не было посетителей. Мориц уселся за столик возле окна. Окно было занавешено прозрачными желтыми занавесками, и свет, пробивавшийся сквозь легкую ткань, окрашивал все помещение в янтарный цвет. Почти мгновенно к нему подошла официантка — немолодая женщина с усталым и добрым лицом.
— Что пан желает? — спросила она.
— Что можно съесть у вас в ресторане на два рубля?
— Мясо «Рассвет», фирменное блюдо, — предложила официантка, — шестьдесят шесть копеек. Компот или кофе, все равно, двадцать две копейки. Хлеб — бесплатно.
— Вы спасли меня, — прочувствованно сказал Мориц.
— Не стоит благодарнОсти, — ответила официантка, неторопливо записывая заказ в крошечный блокнотик. — Пан дачнук?
