Городок дремал — брюшком на мягкой белесенькой пыли. Мальвы надменно глядели из-за заборов. Босая девочка пронесла банку молока, прикрывая ее сверху ладошкой. Двое очень мазутных мужчин полулежали на обочине, утвердив затылки в кепках на бревне. Обсуждали что-то лениво. Один сказал, когда Мориц миновал их: «Это тот малахольный с острова».
Мориц прошел насквозь всю улицу Комиссара Эйвадиса и оказался у переезда. Задумавшись сладко ни о чем, побрел вдоль железнодорожного полотна, где в густой пьяной траве паслась угловатая коза. Ветерок доносил запах стали и мазута. Небо темнело, скучнело, наливалось густой влагой, и когда Мориц перешел через горячие грязные доски переезда, упали первые капли.
Женщины кричали что-то под огромным небом, сдергивая с веревок хлопающее белье. Издалека прикатил первый гром. Выгоревший флаг лязгал над зданием мэрии. В пыли на дороге, словно кем-то разбросанные монетки, быстро отпечатывались следы дождинок.
Мориц добежал до брошенного дома и спрятал обувь под досками — не хотел промочить единственные кроссовки.
Гроза явилась как праздник и прошла все небо из края в край и сразу намочила всю землю, от горизонта до горизонта.
Перед оконным проемом без стекла покачивалась ветка одичавшей смородины. Потом ветка задергалась, подпрыгнула, и в окне показалось лицо. Оно сразу встретилось глазами с Морицем, нырнуло вниз, а затем опять высунулось.
Так мог бы выглядеть какой-нибудь юный эльф, проведя пятнадцать суток за хулиганство где следует. То есть, это была девушка, очень маленькая и худая, стриженая почти наголо, с огромными сероватыми глазами и остренькими ушками.
— Забирайся, — сказал ей Мориц и протянул руку.
Она тревожно метнула взгляд на него, помедлила и неожиданно неловко вскарабкалась на окно. Ливень продолжался точь-в-точь столько времени, чтобы она успела рассказать Морицу все-все про себя.
Ее звали Эльза, и она была здешним антисоциальным элементом. Да-да, в нашем городке не водилось ни особо злостных пьяниц, ни драчунов, ни воров (в том смысле, что не крали друг у друга, а только у учреждений), а все бродяги рано или поздно становились примерными батраками и подпасками. А вот Эльза — та с малолетства оказалась на обочине социальной жизни, да так и не ступила на торную дорогу.
История Эльзы была невыразимо печальна.
Когда Эльзе было шестнадцать лет, мать выгнала ее из дома. В тот год Эльза остригла под машинку волосы и с тех пор не давала им отрасти: к ее длинному большеглазому лицу шла эта странная стрижка. Мать била ее, следы ударов до сих пор сохранились у нее на руках — вот здесь и еще тут.
Через полгода мать увезли в сумасшедший дом, а Эльза, отвергшая помощь соседок и городских властей, стала жить на содержании у мужчин.
Ее третьим по счету любовником стал один шофер. Он часто уезжал. Его дом стоял на краю города, у самого озера. Из окна была видна вода. Только вода, больше ничего, иногда синяя, чаще — серая.
В этот дом пришла повестка: Эльзу вызвали в мэрию и велели прекратить паразитический образ жизни и устроиться на работу. Маленькая, в широком свитере до колен, в обтрепанных штанах и стареньких кедах, зашитых светлыми нитками, стриженая почти наголо, она стояла в большом зале мэрии меж поникших знамен и гигантских полотен с историческими сценами.
Домой она не вернулась — ее арестовали на две недели за оскорбление общественных приличий. Когда она, похудевшая, с синевой вокруг глаз, возвратилась к своему любовнику, он встретил ее пощечиной, и она молча повернулась и ушла. Эту ночь она провела на кладбище.
Мужчина разбудил ее утром, дернув за плечо: он знал, где в нашем городе ночуют бездомные люди. «Идем», — сказал он кратко. Эльза встала, стряхивая со свитера туман, но за ночь болезнь, как змея, уже вползла в ее тело. Она сделала шаг и качнула головой: «Не могу…» Тогда он сказал сердито: «Что за глупости», и она сделала еще один шаг и чуть не упала.
«Не пойду, — сказала она, — видишь, я не могу идти». — «Дура», — сказал он ей, а она в ответ процедила бранное слово, и он снова ударил ее. «Сволочь ты», — сказала Эльза, сидя на могиле.
На руках он принес ее в свой дом и восемь дней просидел у постели, где бредила Эльза, — туман и могильный камень высосали из нее тепло и наполнили ее легкие росой: она кашляла и все сердилась.
Дальше все было в том же роде, только еще ужаснее. Для Морица всегда оставалось загадкой: каким образом люди ухитряются за неполные двадцать лет пережить больше, чем иной Жан Вальжан за свои восемьдесят? Он очень быстро перестал слушать горестную повесть и почему-то принялся переводить в уме «Песнь Миньоны». Получалось приблизительно так:
Ты знаешь край, где расцвели лимоны?
В густой листве пылают все цитроны.
Ты знаешь этот край? Туда, туда
С тобой, любимый, я б умчалась навсегда!
— Да, — сказал наконец Мориц несколько невпопад, — dahin, dahin!..
Она насторожилась, замолчала.
Дождь тем временем прекратился. Смородина, мокрая, запылала под солнцем. Они выбрались из пустого дома, и Мориц еще раз рассмотрел Эльзу. У нее было удлиненное лицо, сероватое, как у узника, и вечно-голодное, как у беспризорника.
— Хочешь — перебирайся ко мне, — предложил он.
Она осторожно, одними губами, улыбнулась:
— Не цыганишь?
— Чистая правда! — Мориц покивал несколько раз. — Только не стриги больше волосы. Не выношу этого, когда женщина как после тифа.
— И все? — спросила Эльза, темнея глазами.
Мориц криво пожал плечом:
— Наверное, да.
Ему казалось, что он подобрал зверька.
Старый замок принял Эльзу благосклонно. Нашлась еще одна пригодная для жилья каморка, темнее и теснее первой, где положили тюфяк. Мориц не собирался нарушать субординацию и уступать девушке свою кровать. «Я не интеллигент, а феодал», — говорил он в подобных случаях. Живя в подвале на Дворцовой площади он чтил Бороду как сюзерена; оказавшись владельцем замка, потребовал того же от Эльзы.
Ни проку, ни особого беспокойства от девушки Морицу не было — поначалу. Она скреблась у себя, как мышь, много спала, мало ела, не читала — вообще непонятно чем занималась. Вероятно, размышляла.
На четвертый день после водворения Эльзы на улице Партизана Отченашека посреди экскурсии возник неподходящий человек — жилистый, хмурый, с бронзовой от загара шеей. Он терпеливо выслушал про огневые точки, устроенные немцами на крыше донжона, про то, как советские войска развивали наступление, а потом приблизился к Морицу и сказал:
— Надо поговорить.
Мориц как-то сразу все понял. Пригласил к себе в комнатку, освободил для гостя табурет, переселив книги на кровать. Тот осторожно сел, огляделся.
— Чаю? — предложил Мориц, вытаскивая, как кота за хвост, из-под кровати довольно страшный электрочайник.
Посетитель с жалостью поглядел на чайник и сказал:
— Не мучайся… Парень ты, гляжу, хороший — поговорить надо…
— Угу. — Мориц затолкал чайник обратно, а когда выпрямился, то встретился с гостем глазами. Глаза эти оказались серые, чуть водянистые, тусклые, но посреди этой серости горели две черные, очень злые точки зрачков. «В армии был сержантом,» — определил Мориц.
— У тебя она? — спросил гость.
— В замке, — уточнил Мориц.
— Ладно. Зайди как-нибудь за ее барахлом, — сказал угрюмо гость. — Я там собрал — пара юбок, какие-то бумажки…
