Вэл владело ожесточенное веселье. Вместе с большинством других гостей она пришла с обеда в «Цезаревом дворе» и как никогда прежде выглядела сугубо деловой женщиной, твердой, опытной и сознающей свою ответственность. Ее сшитый у портного шелковый костюм был небольшим чудом. Она держалась неприступно, и только ее неустранимая женственность мешала ей казаться резкой.
Здесь был и Ферди Пол. Он явился с Гайоги и его женой и встал в углу, сверкая быстрыми черными глазами. Вэл его восхищала, а парализующая благопристойность всей процедуры явно захватила воображение. Он наблюдал за братом и сестрой с восторженной улыбкой.
Джорджия приехала одна, за рулем был шофер. Она произвела маленький фурор, появившись в белом муслине, голубых бантах и картинной шляпе — декоративной и замечательно отвечающей погоде, но не сообразной ни с тем настроением, в котором присутствующие видели ее в последний раз, ни со злосчастной природой сборища.
— Mon Dieu! — произнесла тетя Марта и с интересом обернулась, чтобы бросить взгляд на свою неброско затянутую в шелк фигуру в круглом зеркале.
Кажется, один Гайоги оценил нелепое по своей сути очарование главной идеи происходящего. Он вел себя, как на похоронах старого врага, посматривая вокруг с притворно?серьезным участием. Вдобавок, кажется, он один стряхнул с себя груз бедствия, прямо?таки пригнувшего всех. Если крах и угрожает, то пока не ему. Он тихо и серьезно говорил о каких?то пустяках, а Хэл восхищал его, похоже, как особо интересный образчик Англии. Но если Гайоги мог игнорировать главную ситуацию, другим повезло меньше. После сияния первых пяти минут мораль дала трещину. В комнате повсюду валялись воскресные газеты, и ко времени прибытия Делла (на вид, скажем так, даже более потертого, чем сам Кэмпион) разбор полетов был в полном разгаре. Дешевые газетенки добавляли мало нового к главной интриге. Братья Хакапопулос были явлены миру двумя днями ранее, и фотография с надписью «Мистер Андреас Хакапопулос, допрошенный полицией. В связи со смертью красавицы Каролины Адамсон (бывшей манекенщицы знаменитого модного дома)» еще живо стояла перед глазами у каждого.
Имя Рэмиллиса пока не попало в газеты в связи с этим делом, а упоминание о Папендейке тщательно ограничивалось простым фактом, что мертвая девушка работала у них, но закон о навешивании ярлыков, обуздывавший печать, не мог заглушить разговоры. Заметка, журнал, обложки воскресных изданий для семейного чтения — все пестрело свидетельствами того, куда клонится общее мнение.
В первую очередь это относилось к статье леди Джевити «Я была манекенщицей, или Как я спаслась от ужасного пристрастия к наркотикам. Гангрена высшего общества», настолько приблизившейся к подсудности, насколько можно было рискнуть, да к рассчитанной на публику инвективе[24] подзаголовком «Руки прочь от наших девушек!», автором которой был Онест Джон Мак?Куин. Статейка начиналась так: «В маленьком сельском морге лежала красивая мертвая девушка», а заканчивалась с типичной непоследовательностью (и готическими буквами): «Скажет ли им кто?нибудь, что наркотики и красивые платья — ловушки для маленьких мотыльков?»
Большинство остальных газет высказались в том же духе, и только «Олифант ньюс» избрала другой, более зловещий курс. Газета всего лишь подробно рассказала о Вэл. В статье не упоминалось о преступлении, но дом Папендейка удостоился целой страницы, украшенной фотографией Вэл и репортерским снимком, запечатлевшим Джорджию в утреннем халатике работы Вэл. Подобная реклама была сама по себе подозрительна, но журналистка слегка разбавила свой текст меланхолией, что придало ему ужасный привкус некролога и оставляло у непосвященного читателя неуютное чувство, что конец истории будет печален, осталось только подождать до следующей недели.
Подобная реклама была сама по себе подозрительна, но журналистка слегка разбавила свой текст меланхолией, что придало ему ужасный привкус некролога и оставляло у непосвященного читателя неуютное чувство, что конец истории будет печален, осталось только подождать до следующей недели.
Джорджия вбросила мяч в игру в своем неподражаемом стиле.
— Это очень мило со стороны Алана, — сказала она, улыбаясь ему через комнату. — Большинство людей в сходной ситуации держались бы от нас подальше, не так ли? Я не вкладываю в это ничего личного, Аманда. Я знаю, что вы с Альбертом раздумали жениться, только и всего. К тому же у тебя есть семья, дом в деревне, традиции и все такое. Я хочу сказать, что бедняга Алан не имеет к этому отношения и мог спокойно устраниться, верно? Мы все сейчас капельку прокаженные. Надо это признать. Вы знаете, мои дорогие, я поражена. Столько людей оказались по?настоящему ужасно милы. Кстати, который час?
— Половина седьмого, — сказал Ферди. Похоже, он один среди присутствующих сохранял связь с миром. — Ждет приятель?
— Нет, приглашение в ресторан. — Джорджия кивнула Ферди, но тут же перевела взгляд на окно и разгладила свои муслиновые оборки с выражением такой безыскусной мягкости на прелестном лице, что несколько человек быстро глянули на нее. После столь своеобразного заявления обычная сдержанность стала выглядеть нарочитой, и все заговорили свободно.
— Мне плохо, — заявила тетя Марта. — Чувствую, близится конец света, и мне все равно, что я надену для такого случая. Вы что, ничего не знаете, Альберт? Мы не виделись два дня.
— У Альберта свои неприятности, — рассеянно сказала Вэл и прикусила язык, когда он повернулся и бросил на нее внезапно помрачневший взгляд.
— Ciel![25] Да. Ну и выбрали времечко! — Леди Папендейк обращалась к себе самой, но события последней недели разрушили самообладание длиной в полжизни, и сказанное было услышано. Ее слова слышали и Хэл, и Аманда, которые отреагировали одинаково. Хэл долил бокал леди Папендейк, а Аманда завела разговор о своем доме. Показывать в нем было особенно нечего, но она подошла к вопросу основательно, продемонстрировав удобство белой газовой духовки, раковину и буфет в кухоньке, лестницу, ведущую к двум маленьким спальням, ванну и автономную газовую колонку, новейшее изобретение. Тут было несколько интересных экономящих труд устройств, все скорее для сугубо практического применения, нежели забавные игрушки, и Гайоги мягко переключил ее на темы домашнего хозяйства, мастерски избегая любой неловкости, к которым могла подтолкнуть природа события.
— Но, дорогая, это безумие — жить здесь одной, — простодушно сказала Джорджия и все испортила. — Это ведь вроде медового месяца, правда? А как с прислугой?
— Приходящая. — Оживленность Аманды была несокрушима. — Славная старушенция. Живет тут рядом по дороге и не приходит, когда мне не надо. Я часто отсутствую. Завтра еду в Швецию.
— Вот как?
Это спросил Гайоги, но слова Аманды слышали все. Они породили замешательство, каждый вспомнил о ее несчастье. Хэл встал поближе к ней.
— Я уговорил сестру вместе посетить завод «Таженди», — произнес он светским тоном. — Алан, ты как, одобряешь?
— О да, конечно. Очень похвально. Мы должны быть в курсе дел друг друга.
Делл ответил как положено, но при этом бросил вопросительный взгляд на мистера Кэмпиона, в ответном взоре которого читалось обдуманное равнодушие. Кэмпион ничего не предпринял, не произнес ни слова, но на миг все ощутили его присутствие. Он стоял, глядя на Делла, и по комнате прошла волна смятения, потому что до всех вдруг дошло, что этот худой приветливый господин не совсем безопасен в своем нынешнем настроении.
Он стоял, глядя на Делла, и по комнате прошла волна смятения, потому что до всех вдруг дошло, что этот худой приветливый господин не совсем безопасен в своем нынешнем настроении. Он словно бы телепатически предупреждал, что воспринимает свой личный крах не с той благопристойной небрежностью, какую готовы себе позволить остальные, и каждый, при всех своих личных проблемах, был этим чуть обескуражен.
Сигнал не уловила, похоже, одна Джорджия. Как обычно, ее занимали лишь собственные мысли.
