— В Буэнос-Айрес отправляли телекс с пометкой RIP — Resquiescat in расе.[15] Тогда еще попадались люди с чувством юмора.
— В ноябре восемьдесят первого года, — не отступала Жанна, — Палин прибыл в Кампо-Алегре с заданием провести перепись родившихся младенцев. Но произошло нечто неожиданное. Адмирал сам захотел усыновить ребенка.
Пума издал восхищенный свист.
— Да уж, companera, материал собирать вы действительно умеете.
— Мальчику было девять лет. Его звали Хоакин. Он уже жил в приемной семье — у младшего офицера военной базы Уго Гарсии. Это был алкоголик, который допился до того, что убил жену, а потом покончил с собой. Хоакин убежал в лес и скрывался там три года, пока его не подобрал бельгийский иезуит Пьер Роберж. В марте тысяча девятьсот восемьдесят второго года Роберж, вместо того чтобы отдать ребенка Палину, бежал вместе с ним в Гватемалу. Но в конце концов снова связался с вами и передал мальчика Палину, а сам кончил жизнь самоубийством.
Пельегрини рассмеялся:
— Вот видите, вы сами все лучше меня знаете!
— Ответьте мне всего на один вопрос. Почему Альфонсо Палин хотел усыновить Хоакина, несмотря на то что у ребенка были все проявления аутизма и явная склонность к агрессии?
Пума задумчиво покачал головой. На губах у него еще не погасла улыбка. Как будто он продолжал про себя усмехаться над забавной иронией судьбы:
— Причина-то у него была. Самая основательная. Хоакин был его сыном. Его биологическим сыном.
— Что?!
— Сравните даты. Сразу поймете, что хронология хромает. В восемьдесят втором году Хоакину было девять лет. Значит, он родился в семьдесят третьем. За три года до начала диктатуры. Он и в самом деле не принадлежал к украденным детям, потому что такие появились только после семьдесят шестого года.
Просто его мать подложила нам свинью. Это было еще до того, как мы пришли к власти.
— А кто была его мать?
— Секретарша в ЭСМА. Как ее звали, не скажу, не помню. Но мы выяснили, что она шпионка, из левых. А у нас работает, чтобы добывать секретную информацию. Ну, ее отправили в Кампо-Алегре, и там ей развязали язык…
— Но при чем тут Альфонсо Палин?
— При том, что она работала в ЭСМА его личным секретарем. Ну и спала с ним. В койке вытягивала из него нужные сведения. Правда, болтали, что у них в самом деле была любовь, но про это ничего не скажу, сам не знаю. Короче говоря, когда Палин увидел список рожениц заключенных, то обнаружил в нем имя своей пассии. Он, оказывается, и понятия не имел, что она беременна. Ну, он прикинул по датам и понял, что отец ребенка — он.
— А может, у нее был и другой любовник? Тоже из левых? Какой-нибудь montonero?[16]
— Так и я ему то же самое втолковывал, а он — ни в какую. Уперся на своем. И кстати, оказался прав.
— В каком смысле?
— В смысле яблочко от яблони. Мальчишка был вылитый папаша. И чем старше становился, тем больше был на него похож.
— Внешне?
— Ну и внешне, конечно. Но главное, характером. Такой же мясник, только маленький. И дикий…
Жанна посмотрела на Феро. Как бы невероятно ни звучал рассказ Пумы, он объяснял и начало, и конец этой истории. Упорство, с каким Палин разыскивал Хоакина. И тот факт, что в кабинете психиатра он представил его как своего сына.
— А что было потом? Я хочу сказать, после Гватемалы?
— Точно не знаю. Палин поехал за Хоакином в Атитлан. Иезуит с ним не справился, а потом и сам свел счеты с жизнью. Больше я никого из них никогда не видел. После Фолклендской войны след Палина окончательно затерялся.
Пельегрини бросил взгляд на часы. Потом вдруг нахмурил брови и, уперев руки в боки, проговорил:
— Что-то не нравятся мне ваши вопросы…
Но Жанна не растерялась:
— В нашей книге Хоакину, сыну Палина, отводится особое место.
— Это еще почему?
— Потому что он сам стал убийцей. Во Франции.
Пуму эта новость не удивила и не взволновала.
Выбрав из стоящих на столе бутылок одну, с содержимым покрепче, он налил себе добрую порцию. Словно плеснул бензином в раскаленную печь, мелькнуло у Жанны.
— Чертовы сопляки, — пробормотал он, одним махом опрокинув стакан. — Говорил же, всех их надо было перебить.
69
— Сеньора Констанса? Меня зовут Жанна Крулевска.
Когда они вернулись в отель, Жанна предложила Феро, который выглядел невероятно удрученным, немного отдохнуть, а сама заперлась у себя в номере. У нее оставалась и вторая линия расследования. Череп. Первобытный народ. Хорхе Де Альмейда. Она намеренно не затрагивала в разговоре с Пельегрини тему Мертвого леса и его загадочных обитателей, каким-то шестым чувством догадываясь, что он все равно ничем ей не поможет.
В 16.00 она позвонила в Сельскохозяйственный институт Тукумана. На инженерном факультете — никого. Ох уж это воскресенье. Единственным, с кем удалось переговорить, был охранник. Он наотрез отказался сообщить ей домашний телефон Даниеля Тайеба или его ассистента — того самого, с которым разговаривал Райшенбах. Все-таки она выпросила у него номер спутникового телефона, по которому можно было дозвониться до Чучуи — местечка в шестистах километрах от Тукумана, где велись раскопки. Руководила ими некая Пенелопа Констанса, по специальности — палеоантрополог.
После многих бесплодных попыток Жанне наконец повезло. Связь была плохая, казалось, в трубке завывает ветер. Наверное, ученая дама работала в поле.
Связь была плохая, казалось, в трубке завывает ветер. Наверное, ученая дама работала в поле. Жанна представила себе пустыню. Пылевые облака, свивающиеся в небольшие смерчи. Иссушенные солнцем кости…
Назвав свое имя, она сразу перешла к делу:
— Вы знакомы с Хорхе Де Альмейдой?
— Нет.
Хорошенькое начало. Еще пара шквальных порывов, и дама добавила:
— Мы встречались пару раз, не больше. — Похоже, лет ей немало: голос какой-то дребезжащий. Впрочем, виной тому вполне могло быть низкое качество связи. — Я почти все время в разъездах. Да и он работает преимущественно в поле.
— А вы не знаете, где именно?
— Точно не знаю. Где-то на северо-востоке. Совсем не моя территория.
Жанна отлично помнила карту северной части Аргентины. Тукуман лежит на северо-западе. В тысяче километров от Буэнос-Айреса. Область Чучуи располагается выше. Что касается северо-востока, то это еще на тысячу километров дальше, только прямо к востоку. Для Аргентины — обычные расстояния.
— Вы не помните, когда он в последние годы уезжал в экспедиции?
— По-моему, трижды. В две тысячи шестом, седьмом и восьмом. Утверждал, что определил периметр раскопок. Только я ему не верю.
— Почему?
— Это же лагуна. Там все затоплено.
— Ну и что?
— Мы палеонтологи. Как можно надеяться разыскать ископаемые останки в местности, где все сгнивает за несколько дней? В войне против времени у нас совсем другие союзники: сухость, отложение осадков, обызвествление…
Да, а Жанна об этом не подумала. Усевшись по-турецки на кровати, она бродила взглядом по трем стенам гостиничного номера. Кремовая комната. Вернее, кремово-серая. Очень напоминающая кабинеты для допросов, в которых декор интерьера сведен к нулю. Вот и хорошо. Это-то мне и нужно.
— Есть подозрение, что Хорхе Де Альмейда пропал.
— Он не подает признаков жизни, а это совсем другое дело. Если верить коллегам по лаборатории, он вообще большой оригинал.
