— Это заводы Сен-Дени, — объяснил гигант. — Все, что осталось от былого промышленного подъема департамента. Знаете, почему с конца девятнадцатого века в девяносто третьем построили столько фабрик?
— Нет.
— Из-за розы ветров. Парижские капиталисты хотели быть уверенными, что промышленные ароматы не доберутся до столицы. Особенно до западных районов Парижа, где тогда возводили шикарные кварталы.
Особенно до западных районов Парижа, где тогда возводили шикарные кварталы. Когда я был ребенком, заводы Сен-Гобена с их серной вонью еще работали в Обервилье и там же неподалеку жгли кости с боен Ла-Виллет. В те времена не говорили «пахнет серой» или «разит падалью», тогда говорили «воняет Обервилье».
— Вы родились в этом департаменте?
— В Бонди. Как Андре Мальро.
Жанна обернулась и окинула взглядом длинное строение из стекла и бетона. Тысячи квадратных метров, отведенных под научные исследования. Пять этажей стерильных помещений, компьютеров и ученых в белых халатах. Наглядное доказательство успеха Бернара Павуа. Идеально чистая цитадель науки посреди захудалого парижского предместья.
— Департамент девять-три открывает все пути, — пошутила Жанна.
— Если только задержаться в нем. Мне всегда хотелось что-то сделать для родных мест. Вот я и создал эту лабораторию. Вместо того чтобы прозябать в каком-нибудь научно-исследовательском отделе, я решил доказать всем, что северное предместье — не только рассадник атмосферных загрязнений, нищеты и насилия. Не уверен, что мне это удалось. В итоге нас прославили городские беспорядки да два несчастных паренька, погибших в трансформаторной будке…
В первый раз Бернар Павуа показался ей Буддой — холодным и невозмутимым. А сейчас он был страстным, одержимым борцом, Големом с горячей кровью.
— Можно я закурю? — спросил он. — Дым вам не помешает?
— Хуже уже не будет.
— В этом преимущество здешних мест, — подмигнул ей Павуа. — Ниже не опустишься.
Он неторопливо закурил сигарету. К своему удивлению, Жанна находила в нем необычайное очарование. За силой и спокойствием в этом человеке скрывалась неподдельная нежность, стремление любить и защищать. Этот бесстрастный толстяк в квадратных очках и с пеликаньим зобом был еще и плюшевым мишкой. Мужчиной, который мог сделать свою подругу счастливой, вот только несколько дней назад его мир рухнул.
— Я читал газеты, — сказал он. — Пожар на улице Монсе. Узнал вашего коллегу на фотографии. Это связано с убийством Нелли?
— Франсуа Тэн — так его звали — обнаружил нечто опасное для убийцы. Все указывает на то, что его устранили.
Павуа молчал. Жанна и не ждала от него банальных соболезнований. Равно как и испуганных замечаний.
— Следствие переходит к вам? — спросил он, выпуская струйку дыма.
— Если честно, нет. Я и в первый раз не имела никакого права здесь находиться.
— Я так и понял. Тот судья был вашим другом?
— Очень близким. И я не брошу расследование, пока не найду убийцу.
Они шли по поросшему травой длинному полю. По сравнению с безупречными лужайками Гарша насыпные площадки вокруг лабораторий выглядели убого. Местами желтоватые, местами облезлые, кое-где раскисшие…
— Что вы хотели узнать?
Жанна пришла не затем, чтобы расспрашивать цитогенетика о Нелли Баржак. Да и о возможных связях между аутизмом и генетикой она уже была наслышана. Оставалась первобытная история…
— У меня есть один вопрос. Существует ли связь между генетикой и доисторическими временами?
— Не понимаю.
— Ну например, отличался ли кариотип первобытных людей от нашего?
— Лучше обратитесь к палеоантропологам… Если хотите, я могу назвать пару фамилий.
— А вам что-то об этом известно?
— Совсем немного. Кое-что я вам расскажу, только давайте вернемся в прохладное помещение. На таком солнцепеке мы того и гляди расплавимся.
По пути Бернар Павуа с законной гордостью продемонстрировал ей каждый этаж, каждый закоулок своих лабораторий.
Как и в первый раз, увиденное ослепило Жанну — в прямом смысле этого слова. На солнце лабораторные помещения казались хрустальными. Бесчисленные предметные стекла, химические столы, стеклянные трубки сверкали, искрились и переливались. Она увидела стерильные отсеки, куда не проникали микробы. Герметичные боксы, где не было ни пылинки. Обсервационные залы, в которых стояли компьютеры с бинокулярными микроскопами.
Задерживаясь перед каждым столом и инструментом, Павуа комментировал всю цепочку операций, ведущих к определению кариотипа. Центрифуга для отделения клеток. Термостаты, куда их помещают для получения клеточной культуры. Бинокулярный микроскоп, чтобы наблюдать за делением хромосом. Полученные клетки в стадии метафазы фиксируются, окрашиваются и фотографируются под микроскопом, из фотографий формируется систематизированный кариотип — нумерованный набор пар гомологичных хромосом. Образец заносят в компьютер, присвоив ему порядковый номер из десяти цифр, куда входит и дата операции, и отправляют заказчику — гинекологу, в клинику или больницу.
— А как насчет первобытной эпохи? — напомнила Жанна.
— Я же сказал, здесь я не специалист.
— Но кариотип первобытных людей отличался от нашего?
— Разумеется. У неандертальца было сорок восемь хромосом вместо нынешних сорока шести. Как у шимпанзе.
— А на какой стадии эволюции закрепилась генетическая карта современного человека?
— Понятия не имею. Я даже не уверен, что это известно специалистам. Ископаемые останки не годятся для определения кариотипа. Тут нужен живой материал. Одно мы знаем наверняка: эволюция продолжается. Наши хромосомы постоянно меняются.
— Как именно?
— Давным-давно хромосомы X и У были одного размера. Но с течением тысячелетий У-хромосома становилась все меньше. В наше время по сравнению с женской Х-хромосомой у нее жалкий вид.
— Значит, когда-нибудь самцы исчезнут?
— Вот именно. На земле не останется мужчин.
Жанна попыталась вообразить себе мир, населенный амазонками, предоставленными самим себе. И хотя для нее мужчины всегда были сплошной головной болью, эта перспектива нисколько ее не прельщала.
— И когда же это случится?
— Через десять миллионов лет. Так что мы еще успеем попортить вам немало крови!
Он рассмеялся собственной шутке почти детским смехом, отдававшимся в его пеликаньем зобу, и тут же помрачнел. Жанна поняла: Павуа вспомнил Нелли. Свою женщину. Свою возлюбленную, погибшую от рук убийцы. Жанна не стала нарушать молчание. Если генетику захочется излить ей душу, он сделает это сам. Или не сделает.
— Можно мне зайти в кабинет Нелли?
— Полицейские его уже осмотрели.
— И все-таки мне хотелось бы взглянуть самой.
— Сюда, пожалуйста.
Они поднялись этажом выше. Кабинет Нелли оказался вполне обычным, но просторным. Большие окна. На письменном столе с черной столешницей — идеальный порядок. Шкаф. Стеллажи для папок. Жанна удивилась, что полицейские, вопреки своему обыкновению, не перевернули здесь все вверх дном. Павуа тактично вышел. Она села за стол. И попыталась влезть в шкуру Нелли Баржак, при этом стараясь представить себе ход мыслей людей, проводивших обыск.
Она взглянула на телефон. Они проверили все звонки и сообщения. Перевела взгляд на компьютер. Мейлы тоже просмотрели. И ничего не нашли. Но, как и Жанна, они сами не знали, что искать… Она решила не включать компьютер.
