Но если никто не возвращался из моря Му, — спросил Конан, недоверчиво изогнув бровь, — то откуда же стало известно про бурые губительные травы, гнилые воды, призраков и чудовищ? Быть может, храбрые мореходы видели все это за окнами портового кабака, расправившись с дюжиной-другой винных кувшинов? Или нанюхавшись черного лотоса?
Нет, — сказал Райзат, — море Му и в самом деле существует.
Во-первых, кое-кто из отчаянных храбрецов, плававших на юг, видел его окраины — лес бурых толстых стеблей, что вздымался из воды на три длины копья, и неких жутких тварей, что вились над ними словно чайки над рыбьим косяком. А во-вторых… — тут купец основательно приложился к чаше с пальмовым вином, — во-вторых, в далекие-предалекие времена, еще до Великой Катастрофы, что потрясла мир, приходили с юга странные корабли со странными существами, не совсем похожими на людей. Тогда море было чистым от травы, и на юге лежал огромный континент, где обитали те нелюди; потом же сгинули они вместе со своей землей, а в южных водах, полных грязи да ила, выросли бурые травы. Что же касается странных пришельцев, осевших на камбуйских и кхитайских берегах, то говорят о них разное: одни называют их лемурами и почитают прародителями всех восточных народов, другие же утверждают, что жестоко угнетали они предков камбуйцев и кхитайцев, пока те не восстали и не перерезали нелюдей всех до последнего.
Выходит, заметил Конан, за морем Му может находиться какая-то земля? Скажем, остатки материка, на котором жили когда-то эти странные, не похожие на людей?
Вряд ли, ответствовал Райзат; уж очень страшной была та катастрофа, когда боги разгневались на людей и стали трясти горы и колебать моря. Говорят, что на далеком западе обширные земли тоже опустились в океан? (Тут Конан утвердительно кивнул.) Ну, чего же удивляться? — заметил Райзат. Гибли земли в Западном океане, гибли и в Южном, и один Асура ведает, что от тех земель сохранилось.
Затем купец разлил вино, предложив выпить за устойчивые берега Уттары и за спокойное ее море. Потом пили они за успех в торговле, за благополучное возвращение из опасных лемурийских вод, за тугие паруса «Дельфина», что позволят ему ускользнуть от пиратских кораблей, за секиру и меч Конана, которым найдется работа, если ускользнуть от разбойников не удастся. В результате, когда киммериец пошел на покой в свою каморку под палубным настилом, в голове у него шумело преизрядно; Райзат хоть и был ростом невелик, но пил крепко.
Тем не менее Конан не лег сразу спать, а вызвал духа.
Рана Риорда явился перед ним в полумраке, сверкая сапфировыми зрачками; вид у призрака был довольный, хотя крови он не пробовал уже дней пятнадцать.
— Готовься! — объявил дух Конану. — Готовься, ибо близок день битвы, в которой многих отправит во тьму твоя рука!
— Я всегда готов, — буркнул киммериец. — Что же до битвы, то не о пиратах ли ты толкуешь? И не о красном ли сундуке с сотней весел?
— Именно о нем, — проклекотал призрак. — Ты захватишь этот корабль, и мы двинемся на юг. На юг! Я чувствую, что надо поворачивать, ибо на востоке нет ничего, кроме беспредельных пространств океана.
— И на юге то же самое, клянусь челюстью Крома! — сказал Конан. — Если верить россказням Райзата…
— А ты не верь. Теперь я знаю, куда ушли корабли Таванны… И знаю, к каким они пристали берегам, и где люди Южного Ветра нашли новую родину. Земля эта уже близка! Куда ближе, чем была от нас в Иранистане или Вендии… И сил у меня прибавилось; еще немного вражеской крови, и я перенесу и тебя, и себя в нужное место, на край далекой земли… Таванна не смог добраться к ней, но его потомки и по сей день обитают там.
— Кто этот Таванна, которого ты помянул?
Лицо призрака стало печальным.
— Ты не слышал о нем? Так же, как об Отце Гидалле, могучем Сархабе и других героях, великих воинах и властителях, предках твоих?
Конан покачал головой.
— Я знаю своего отца.
— Я знаю своего отца. Был он не героем, а кузнецом, но меч в руках держал так же крепко, как молот. Еще знаю деда, тоже кузнеца и воина. Отец и дед рассказывали мне о прадеде — и он был кузнецом. Об остальных предках мне ничего не ведомо… Ведь я не король, и моя родословная не расписана в древних книгах!
— Ты еще будешь королем, — сказал Рана Риорда. — Что же о предках твоих, о кузнецах, воинах и всех прочих… — тут он тяжело вздохнул и промолвил: — О, память людская! Она коротка, как ваша жизнь! И потому, большой ли грех отнять ее, чтобы напиться крови? Днем раньше, днем позже…
— Перестань болтать о крови, — рявкнул Конан, — кровью мы разживемся на том красном сундуке! Лучше расскажи, что знаешь о прежних временах!
— Расскажу, — в глубокой задумчивости призрак кивнул головой. — Расскажу, потомок Гидаллы…
И он принялся рассказывать — о том, как ковал Небесную Секиру прародитель Гидалла, Великий Кузнец; ковал ее на бесплодной вершине Айи, возносившейся некогда над волнами морскими на две сотни бросков копья. Небо в тот день было безоблачным и ясным, но чудилось, что земля, воды и воздух содрогаются под напором яростной бури: удары чудовищного молота разносились вдоль побережья подобно грому, а искры, срывавшиеся с наковальни, блистали как всполохи молний. Колебалась почва, трескались прибрежные утесы, высокие деревья раскачивались словно трава на ветру, и реки выходили из берегов.
Говорил он о Древних Богах, хранителях Равновесия; говорил о том, как сошлись они в схватке с Демонами Хаоса и долго бились в мрачной пустоте, что лежала за гранью хрустального купола небес, жгли друг друга звездным огнем, морозили глыбами вековечного льда, метали огромные каменные глыбы; и один осколок тех небесных глыб пал на землю, в ослепительной вспышке врезался в гранитную твердь Айи и застыл там, чтобы по прошествии времен превратиться в лезвие Небесной Секиры.
Говорил он о заклятьях, наложенных Гидаллой, о тайных символах божественных братьев Кователя, о знаках Четырех Ветров и Семи Звезд, о том, что не должна Секира покидать род Южного Ветра, а буде так случится, надлежит ей странствовать по свету, убивая чужаков, пока не вернется она к роду и племени Гидаллы.
И еще говорил Рана Риорда о днях своей славы, когда воитель Сархаб вздымал огромный топор над шеренгами валузийских колесниц, над темными ордами пиктов в волчьих шкурах; говорил, как рассекало стальное лезвие доспехи и шеи боевых жеребцов, окованные бронзой колесничные борта и валузийские шлемы, пиктские черепа и пиктскую плоть.
Говорил он о временах своего крушения, когда, в день божьего гнева, погибла земля Атлантиды, и чудовищные волны разбросали корабли Таванны, старейшего в роду Гидаллы; говорил, как умерли Таванна и спутники его; вспоминал о долгих годах, проведенных на мертвом судне, среди высохших мумий, наполнявших корабельные трюмы.
Говорил он о днях своих странствий и плена, о рыбаках и охотниках Черных Земель, о степных воинах, о людях Востока и Запада, Севера и Юга, прикасавшихся твердому топорищу, ласкавших лунную сталь… Он убивал почти всех; немногим удавалось избежать его сверкающего лезвия. Еще говорил он о трех стигийских жрецах, о Хор-Анабасе, Рамесисе-Пта и Нем-Эхатоне; говорил о забвении своем, о снах, о пробуждении и жажде мести.
