— Руби! — заклекотал Рорта. — Руби! Кровь! Много крови!
Несколькими мощными ударами Конан расчистил проход. Перед ним открылась гигантская камера; вероятно, она занимала половину высоты башни. В бронзовых кольцах, врезанных в стены, пылал десяток факелов; два из них обрамляли маленькую железную дверь, притулившуюся в самом низу. Вероятно, Конан добрался бы до нее, спустившись по лестнице, но сбить чудовищной толщины засов оказалось бы не легче, чем прорубиться сквозь камень. Впрочем, для Рана Риорды и то, и другое проблем не составляло.
Кроме двери и факелов в камере не было ничего — если не считать какой-то гигантской фигуры, прикованной к стене напротив входа. Тусклый свет позволял различить клочья редкой бурой шерсти, сквозь которую проглядывала темная кожа, толстая и грубая, как слоновья шкура; откуда-то сверху стекал водопад волос, таких же грубых и спутанных в неопределенную черную массу. «Вот кто ревел над моим крысятником,» — подумал Конан. Спрыгнув на пол, он выставил перед собой секиру и направился к пленнику.
Возможно, то был человек, но какой огромный! Локтей пятнадцати в высоту; на его ладони киммериец мог бы усесться словно в кресле, а плечи гиганта, казалось, нельзя было измерить и длинным боевым копьем. Голова выглядела небольшой, но лишь в сравнении с массивным и громоздким туловищем; на самом же деле была она никак не меньше доброго пивного бочонка. Скошенный лоб, остроконечные, поросшие волосом уши, расплющенный нос над толстыми губами, клыки размером в палец и чудовищные челюсти… Хейворк, людоед, мелькнуло в голове у киммерийца, и он опустил взгляд ниже. То, что болталось у этого великана между ногами, производило неизгладимое впечатление.
Несколько долгих мгновений Конан разглядывал чудище, чудище же с интересом взирало на него. Грудь и руки гиганта охватывали цепи, на удивление тонкие, всего в два пальца; они уходили в отверстия в стене, за которой, вероятно, скрывался некий механизм. С его помощью цепи можно было ослабить, но сейчас их натянули до упора, притиснув великана спиной к камням. Похоже, пленнику это не слишком нравилось; на чудовищном его лице застыло обиженно-раздраженное выражение.
Напряженную тишину прервал клекочущий шепот Рорты:
— Чего ждешь? Руби его! Кровь! Кровь!
— Куда спешить, — сказал Конан.
Напряженную тишину прервал клекочущий шепот Рорты:
— Чего ждешь? Руби его! Кровь! Кровь!
— Куда спешить, — сказал Конан. — Боги не любят торопливых. Сперва поговорим.
Вытянув секиру, он ткнул острием в цепь, что врезалась в запястье гиганта.
— Не очень-то ты силен, парень, если не можешь порвать этот собачий поводок.
— Порви сам, — гулко пророкотал пленник. — Порви, и тогда Шапшум докажет, сколь велика его сила. И его голод, — добавил он, облизнувшись.
«Хейворк, — подумал Конан, — точно, хейворк.» В Киммерии так называли людоедов, чудовищных потомков Имира, обитавших на ледяных равнинах Ванахейма. Но этот великан был скорее кутрубом, обитателем теплых краев; судя по опаленной солнцем коже, он искал добычу в южных пустынях или горах. Шерсть, клочьями свисавшая с его плеч, паха, груди и бедер, не защитила бы от северных холодов и пронзительного ветра, бушующего в ванахеймской тундре.
— Я мог бы освободить тебя, — медленно произнес киммериец. — Да, я мог бы вернуть тебе свободу, но каков будет выкуп? Что ты предложишь взамен, мясная туша?
Великан шумно вздохнул; цепь натянулась, но выдержала.
— Что может предложить Шапшум такой козявке? Только одно: Шапшум начнет есть козявку не с ног, а с головы, избавив от лишних мучений.
— Наглец! — прошипел Рана Риорда где-то над ухом Конана. — Прикончи его! Прикончи, и я напьюсь крови!
— Остынь! Он ведь не может сопротивляться, верно? Зачем тебе кровь, взятая не с бою?
Призрак умолк; этот довод был неотразим.
Великан с подозрением уставился на Конана.
— С кем ты толкуешь? Что-то я плохо тебя слышу.
— С приятелем, — сообщил Конан. — Есть тут у меня приятель, которому не терпится добраться до твоей шкуры, — он покачал секиру, и огненно-алые отблески пламени метнулись по серебристому лезвию.
— Не думаю, что твой приятель перерубит цепи Шапшума, — сказал великан, и его физиономия сложилась в хитровато-выжидательную гримасу. — Цепь зачарована, иначе Шапшум сам справился бы с ней. Но стигийское колдовство… О! — он закатил маленькие глазки. — Сильное колдовство! С таким никому не совладать! Тем более тебе! Даже с помощью твоего блестящего топорика.
«Ну, сейчас я собью с тебя спесь,» — подумал Конан. Он принялся неторопливо прохаживаться у ног гиганта, осматривая его со всех сторон, особенно ниже пояса.
— Раз ты скупишься на выкуп, зачем мне рубить твою цепь? Можно рубануть и чего другое… — тут киммериец покосился на заросший темным волосом пах и сообщил: — Я ведь, знаешь ли, тоже голоден.
— Люди кутрубов не едят, — ответствовал Шапшум, начиная с опаской поглядывать на топор. — Но кутрубы едят людей.
«Кутруб! — Конан мысленно поздравил себя с удачей. — Значит, эта образина умеет летать, как и положено всякому порядочному кутрубу или гулу! И хоть выглядит он не слишком поворотливым, но к утру доберется до Иранистана. Возможно, и до самой Вендии!»
Вслух же киммериец сказал:
— Ты сильно ошибаешься насчет людей, мохнатый боров. Люди, видишь ли, бывают разные: одни не едят кутрубов, а другие совсем непрочь полакомиться. — Он резко махнул секирой, срезав пучок бурых волос. — Как ты думаешь, откуда мне лучше начать?
Стальной полумесяц вновь свистнул, заставив гиганта опасливо втянуть живот.
Теперь на его грубом лице появилась обиженная мина, словно козявка, мельтешившая у колен Шапшума, обманула его ожидания.
За спиной киммерийца раздался яростный шепот невидимого духа:
— Долго же ты с ним толкуешь, потомок Гидаллы! Клянусь Древними Богами, этот бурдюк с кровью мне уже надоел. Руби-ка цепи, а как бросится, руби по ногам! И кончай с ним!
— Во имя Крома, прикуси язык! Я сам знаю, кого и когда рубить! — рявкнул Конан и, повернувшшись к Шапшуму, пояснил: — Приятель меня торопит. Не терпится ему поглядеть, какого цвета у тебя кишки… Ну, может сделаем так, — он взлохматил густые черные волосы, задумчиво посматривая на великана, — ты не будешь меня есть, и я тебя не трону. Согласен?
— А цепь? — пробурчал Шапшум. — Цепь разобьешь?
— Может, и разобью. Но ты говорил, что она заколдована?
Гуль тряхнул огромной головой.
— Да! Сильные чары! Очень сильные!
— Тебе не справиться, так?
В ответ раздался тяжкий вздох, словно ветер прошумел по дремучему лесу.
— Вот видишь, — сказал Конан, — тебе цепи порвать не под силу. И простым топором их не разбить, верно? Но в моей секире больше магии, чем в головах и задницах всех стигийских колдунов с времен древнего Потопа. Ты, падаль, сам убедишься, когда я разрублю цепь! И знаешь, что будет после этого? Ну-ка, пошевели мозгами!
Великан оскалил клыки.
— Шапшум не станет тебя есть. Лучше он съест черную козявку, что наложила чары на цепь! Так?
— Не угадал. — Киммериец резким и сильным ударом рассек железное звено, освободив запястье великана. Рана Риорда, коснувшить зачарованной цепи, высекла сноп синеватых искр, и Шапшум с испуганным ревом попытался отпрянуть в сторону. На губах Конана мелькнула довольная улыбка. Ткнув катраба концом топорища в отвислый живот, он сказал:
