Когда он подбежал, только тихие стоны доносились снизу, с асфальта.
Тригорьев вынул фонарик и посветил.
Три парня валялись на земле в очень неудобных позах. Один из них постанывал, другой молчал, отключившись. Третий, менее других пострадавший, открыл глаза и, таращась на свет, медленно приподнялся и сел.
— Во гля! — сказал он. — Во дает!
— Так-так, — сказал Тригорьев. — Узнаю красавца. Что же вы так, Петя, сплоховали? Хотели повеселиться, а тут — вон как вас!
— Да мы ничего, — глубоко обиженным голосом сказал Петя. — Хотели, это, в кино пригласить, боле ничего, гля буду…
— Не выражайся, — остановил его Тригорьев.
— А я что, я разве не так сказал? — удивился Петя. — Я говорю, мы по-хорошему, хотели в кино пригласить.
— А я что, я разве не так сказал? — удивился Петя. — Я говорю, мы по-хорошему, хотели в кино пригласить. А дальше — я и не знаю, как и что. Вырубили меня. Ну девки у нас пошли… — Он перевел взгляд на лежавшего ближе. — Шурка, эй… Оживай, киря… Начальник пришел… Ну что, начальник: забирать будешь? Так мы же ничего не сделали!
— Ну да, — сказал Тригорьев. — Вы потерпевшие.
— А что? — сказал Петя. — Мы и есть потерпевшие. Ты вот эту девку найди, и с нее спрашивай. А мы при чем?
— Ладно, — сказал Тригорьев, усмехнувшись. — Домой своим ходом доберетесь? Или машину прислать?
— Чем вашу машину, так мы лучше раком доползем, — сообщил Петя. — Только помоги в сторону оттащить, пока очнутся, а то мы на самом ходу. И не пили ведь… — Это он пробормотал уже скорее про себя.
«Да, — подумал Тригорьев, когда, оказав помощь и убедившись, что жизни пострадавших опасность не угрожает и серьезных повреждений их здоровью тоже не причинено. — Профессионально сделано. Очень даже. Так оперативник бы мог. ОМОНовец. Десантник. Или…
М-да, — думал он, идя по переулку. — Или».
Машина с Земляниным проскользнула мимо него, но участковый его не заметил: машина была типа «малый членовоз» и к его компетенции, в общем, не относилась.
Землянин же, войдя в квартиру, застал мать в одиночестве, занятую вытиранием чайной посуды, вымытой еще вдвоем с Сеней. Он даже не поинтересовался, как поговорили. Сел в комнате за стол, подпер голову кулаками и стал то ли думать, то ли переживать — кто знает.
В свои мысли была погружена и мама. Она думала о том, как начать разговор, который — она понимала — будет нелегким. И чисто механически спросила:
— Чай пить будешь?
На что Землянин столь же механически ответил:
— Буду, буду.
— Сейчас подогрею.
Сказав это, она продолжала расставлять посуду, сын же ее все так же сидел за столом.
Мама нашла, как ей показалось, самый удобный подход к щекотливому разговору.
— Ну как, — спросила она, налив наконец сыну стакан чаю, — удалось тебе поговорить о нашей судьбе?
Зная своего сына, она не сомневалась, что не удалось. И когда он признает это, самое время будет предложить ему подсказанный умницей Сеней вариант.
— Удалось, — ответил он все тем же отрешенным тоном.
— Правда? — удивилась она. — И что? Отказали, конечно?
— Все в порядке, — ответил он нехотя.
— Не может быть, Вадик! — воскликнула она, искренне удивленная. — Что, согласились выдать документы? И когда же?
— Может быть, и завтра. Вот составлю список…
— Вадим, но это же чудесно! Победа! Виктория! Счастье! Но тебя, кажется, не радует, что твоя мать снова ощутит себя человеком?
— Радует, — тускло ответил сын.
— В таком случае, я отказываюсь понять…
— Мама, — сказал он. — Ты когда-нибудь была проституткой?
— Ну, знаешь ли! — сказала мама возмущенно и гневно.
— Ты когда-нибудь была проституткой?
— Ну, знаешь ли! — сказала мама возмущенно и гневно. — Я считаю, что ты должен немедленно извиниться!
— Да, конечно. Прости. И все же. Я знаю, что не была. Но скажи: есть ли в мире что-то, что могло бы толкнуть тебя на панель? Есть ли плата, за которую ты согласилась бы…
Она поняла, что сын спрашивает всерьез и что это важно.
— Знаешь, легче всего было бы сказать «нет»… Но если чистосердечно… Когда ты был маленьким, да и не только тогда… если бы нужно было лечь с кем-то, чтобы спасти тебя от голодной смерти или отдаться за, допустим, лекарство, которым можно было бы вылечить тебя и которого никак иначе не достать, то я бы… честное слово…
Землянин встал и поцеловал ее.
— Спасибо, мамочка. Я знаю, ты ради меня… И я, конечно, должен… Но, наверное, это было бы нелегко?
— Насколько я могу понять, — сказала мама, — за наши документы, за право быть людьми, тебе надо чем-то таким заплатить?
Землянин посмотрел на нее и опустил веки.
— И при этом пойти на какие-то… моральные жертвы?
— Ты всегда понимала меня, мамочка.
— Ну, давай же попробуем рассудить здраво. Так ли уж велика жертва?
— Мама! Ты же знаешь: я хочу возвращать жизнь людям достойным. Тем, чье присутствие изменяло и еще будет изменять мир к лучшему. У меня и список есть — приблизительный, конечно, но все же… А мне предлагают восстановить человека, от которого исходило и будет исходить зло, зло, зло…
— Постой, — сказала мама. — Зло, зло… А так ли ты в этом уверен? Не слишком ли доверяешься общему мнению?
— Если бы ты знала…
— Не будем играть в секреты. Речь ведь идет о Сталине, верно?
Он пристально взглянул на мать, кажется, даже не удивившись.
— А ты полагаешь, он принес мало зла?
— Об этом не берусь судить, Вадик. Написано и сказано много, но я уже давно не принимаю написанного на веру. Мы — народ увлекающийся и в любви, и в ненависти… Мне вот что ясно: никогда не может быть виноват один-единственный. Виноваты мы все. Потому что не только позволяли, но и поддерживали. Шли за ним… Такими мы были, и это мы сами позволили сделать нас такими. Без сопротивления делегировали, как теперь выражаются, все свои права немногим людям — одному в конечном итоге, — мы отказались от всего, согласились отказаться. А он виноват в том, что этого хотел и этим воспользовался.
— Однако…
— Обожди, не перебивай меня. С другой стороны, представь, что ты выполнил просьбу. Предположим, он сегодня возник снова. Но уже во многом другими стали люди. Начиная хотя бы с нас с тобой. И все другие. Позволим ли мы повторить то же самое — хотя бы в иной форме? Ему или кому-то другому — все равно?
— Не знаю, — задумчиво покачал головой Землянин.
— А это очень важно. Если да — то пусть он воскресает, потому что кто-то в него верит, а он уже многим пресыщен и не станет начинать с самого начала, и лучше он, чем кто-то совсем новый. А если нет — то воскресят его или нет, ничто от этого не изменится, потому что он не сможет сделать ничего такого, что было раньше.
И не нужно лишних угрызений совести, Вадим. Не ты решаешь. И даже не он. И не те, кто хочет, чтобы он возник опять. Может быть, даже лучше, чтобы он возник и те, кто верит в него, убедились: он не может принести с собой ничего, кроме злой памяти. Возврата на самом деле нет. Сто дней не спасли Наполеона.
— Ты так думаешь, мама? — спросил Землянин после паузы.
— Более чем уверена.
— Дай Бог, — вздохнул он, — чтобы ты не ошибалась…
— Я вижу, ты склонен согласиться. Я рада. Потому что все мы, возвращенные тобой, будем благодарны тебе и обязаны.
На это Землянин не ответил. Он снова опустил голову на кулаки. Потом резко поднял.
