— Спасибо, — поблагодарил Федор Петрович. — А какой именно процент?
— Ну, это мы решим уже при конкретных переговорах. А пока, я думаю, вам надо обсудить то, что сказал я, а я поразмыслю обо всем еще раз, со своей стороны. И поверьте: ни один серьезный человек — американец, японец, немец, француз, кто угодно — не пойдет на ваши условия, но предложит вам то же, что и я; разница может быть только во второстепенных деталях. Позвоните мне — одного дня вам хватит? — послезавтра в девять часов. Было очень приятно, господа. Бай-бай.
Они вышли. Классная девица, проходившая по коридору, на миг подняла на них глаза, но тут же утратила интерес.
— Да в конце концов, — сказал Федор Петрович, — какая разница: тут, там? Там даже лучше! — И он засмеялся. — А тебя такой вариант не радует? Родные березы держат?
— Березы не березы, — сказал А. М. Бык, — но вижу сложности. Землянин пока что невыездной: срок секретности не истек. А ты, наоборот, так сказать, невъездной.
— Это еще почему? — нахмурился обидчивый Федор Петрович.
— Они коммунистов не очень любят впускать.
— Это-то дело поправимое, — сказал Федор Петрович. — Да и они, говорят, собираются смягчить… А вот с Земляниным. Без него нельзя? Пусть обучит кого-нибудь на первое время, а там и сам подъедет. Не станем же мы его надувать! Или, думаешь, не поверит?
— Да нет, он вообще доверчивый, — сказал А. М. Бык. — Но вот насчет обучения — тут не всякий человек подойдет.
— Уж такие там тонкости!
— А ты можешь взять первого попавшегося, дать ему краски, кисти и сказать: нарисуйте-ка мне портрет вождя! Нет, его надо сперва обучить, а для этого талант нужен, верно?
— Значит, нужно найти.
Не бросать же дело из-за этого! Подсуетиться надо… Да вот хотя бы эту его ассистентку взять: она уже наверняка дело освоила… Как думаешь, а он ее? Ничего, между прочим, девуля… — Тут мысли его сделали поворот. — И та, что нам только что попалась — тоже ничего-о!
— Дай сто долларов! — попросил Бык неожиданно.
— Спятил? Где я возьму тебе?
— А мне и не надо. Просто эта девушка меньше не возьмет.
— Распустился, — вздохнул Федор Петрович. — Вконец распустился народ… — Тут он снова повеселел: — А представляешь, Аркашка: приезжаем мы оттуда в отпуск домой, в Москву, полные карманы долларов? Ну жизнь пойдет!.. — И он громко захохотал.
— Тихо ты, — сказал А. М. Бык. — Глядей разбудишь. Об охране труда не думаешь, тоже мне руководитель…
XI
И опять приходится повторить: есть какая-то незримая связь между людьми! Потому что подумал вот Федор Петрович о Землянине и девушке Сене — и ведь как в воду глядел!
…Они лежали тесно, первый зной схлынул, но осязание друг друга продолжалось, а удивление случившимся не только не уменьшалось — у Вадима Робертовича во всяком случае, — но росло даже. Что-то хотелось ему сказать, но слов не находилось, чтобы выразить, это только прикосновениями и можно было передать — рук, губ… Сеня молчала, и не понять было: жалеет ли о совершившемся, раскаивается ли — или просто живет сейчас телом, и телу хорошо. Но уж таким был Землянин: сомнения для него были, что зубная боль. И не удержался, чтобы не спросить тихо, одним дуновением:
— Не жалеешь?
Она в ответ легко засмеялась.
— Чему ты?
— Просто пришло в голову… Знаешь, кто ты был сейчас?
— Я? — Он тоже невольно улыбнулся, радуясь легкому ее настроению. — Кто же?
— Собака на сене.
Он не понял:
— Почему?
— Набросился, как собака на кость. Даже СПИДа не испугался.
— Не подумал даже. А почему на сене?
— Как зовут меня — забыл?
Каламбур ему не понравился, и Сеня почувствовала это.
— Извини, я плохо пошутила… Ты спросил, не жалею ли. Нет. Я ведь сама этого хотела. Потому что тебя давно уже поняла. Почувствовала. И так решила. Женщине вовсе не обязательно знать: она чувствует, что ей нужно, что подходит… и что — нет.
— И ты решила?
— На сегодня, — сказала она. — Вот на эту ночь. Дальше — еще не знаю. А вот ты… подумал о чем-нибудь? Ты-то ведь меня совсем не знаешь.
— Ну как же не знаю, — лениво протянул он. — Очень даже знаю.
И вдруг задумался: а ведь и в самом деле — что он знает? Даже приподнялся на локте.
— Слушай, а и в самом деле… Пришла ниоткуда…
— Как же — ниоткуда? Вот отсюда, из этого самого дома.
— Кто ты? Где работаешь?
Она чуть усмехнулась.
— Неудавшаяся кинозвезда. Ныне — дипломированная секретарша со знанием стенографии, умением обращаться с магнитофоном работать на компьютере, печатать — это уже само собой.
— Кто ты? Где работаешь?
Она чуть усмехнулась.
— Неудавшаяся кинозвезда. Ныне — дипломированная секретарша со знанием стенографии, умением обращаться с магнитофоном работать на компьютере, печатать — это уже само собой.
— И работаешь?
— Конечно. Кто бы стал меня кормить?
— Разве ты ходишь на службу? Ты все время у нас…
— Не навечно, к сожалению, — вздохнула Сеня. — Просто у меня сейчас отпуск. Кончится — и придется тебе с Быком думать, то ли приглашать меня на постоянную работу — а я запрошу много, можете столько не захотеть, — или же будешь меня видеть от случая к случаю. — Она погладила его по голове, по плечу — крепкому еще, мужскому. — Одичаешь без меня, отвыкнешь…
— Не хочу так. Хочу, чтобы ты была всегда.
— Наверное, и я тоже… Хотя нет — не знаю еще точно.
Сейчас, в темноте, в постели, совсем другой она показалась Землянину: более взрослой, что ли, зрелой, рассуждающей, в чем-то своем уверенной…
— Мешает прошлое? — спросил он нечаянно: вряд ли надо было спрашивать об этом.
— Прошлое? Это то, чего нет сейчас, а как может мешать то, чего нет?
— Если бы так, зачем бы люди боялись призраков?
— Кто же тебе сказал, что призраки не существуют? Так ведь и о душе говорили, что ее не существует — а у тебя на ней все построено, вся твоя практика… Скажи: ты своим делом доволен?
— Иначе не работал бы. Но, если правду говорить, иногда думаю: неужели добро и зло — одно и то же, только с разных сторон?
— Откуда такие мысли?
— Да вот хотя бы… Вернули мы с тобой сегодня паренька этого, милиционера. Он пока еще ничего не знает. А ему трудно будет. И не только потому, что без документов, без работы — тут ему коллеги помогут, Тригорьев говорил — своего не бросят. Но был у него дом, семья — ничего нет.
— Почему?
— Жена его — бывшая — замуж вышла. И не в чем ее упрекнуть: имела право, не бросила ведь, не сбежала, не обманула — похоронила. И теперь, конечно, новую семью ломать из-за воскресшего не станет. Она не виновата. А он — тем более…
— Зачем же ты его восстанавливал?
— Да уж очень просили.
— Не надо было тебе соглашаться.
— Может быть, — сказал он. — Не знаю. Жизнь ведь и в несчастье — жизнь. Что-то. А смерть — ничего…
— Раз душа — значит не ничего?
— Не знаю, Сеня… Никто не знает. Нельзя знать. Верить — разве что. Что там душа, как она? Восстановленные об этом ничего сказать не могут: я ведь их перехватываю до того, как умерли, часто — задолго до того. А душа… может, и помнит что-то, но не говорит.
— Наверное, подписку дала, — усмехнулась Сеня. — О неразглашении.
— Да, высший уровень секретности…
— Ладно, что это мы вдруг — о чем заговорили. Ты меня о моем прошлом спросил; ну а твое — не тяготит?
— А у меня если и есть прошлое, Сеня, то — несостоявшееся.
У каждого в прошлом множество вырытых котлованов, не использованных под фундаменты, и множество фундаментов, на которых ничего не построено, и построек, в которых так никогда никто и не жил… — Он вдруг сел на диване. — Слушай, Сеня! Я хочу, чтобы ты поговорила с мамой. Моей. Сначала, конечно, я сам. Но и ты. У вас ведь, по-моему, знакомство уже состоялось, и без осложнений…
— Ну какое знакомство: она к тебе зашла, перекинулись парой слов… Но, по-моему, я ей понравилась. А потом — с моей мамой?
