— Вот если бы вы открылись при Академии наук, — наставительно проговорил Тригорьев, никак не отреагировав на политически окрашенные пассажи А. М. Быка, — оповестили о ваших открытиях ученый мир и получили научное признание…
— Ха! — сказал Бык. — И еще раз — громкое «Ха»! Куда же побежал Землянин в первую очередь со своими идеями, как вы думаете? Скажу вам по секрету: именно в Академию наук! И что ему там сказали? Что вообще это, конечно, бред собачий, не имеющий с наукой ничего общего, но если Землянин хочет сделать сообщение об этом для журнала, то его подключат к соавторскому кооперативу: две дюжины профессиональных соавторов с титулами, степенями и званиями. А ему не нужны были соавторы. Вот я — а я, к вашему сведению, не мальчик с улицы, я А. М. Бык! — не лезу в соавторы, но помогаю ему всеми силами, какие у меня есть.
— И сколько вы здесь получаете? — поинтересовался между прочим Тригорьев.
— Меньше, чем вы думаете. Но, безусловно, надеюсь на лучшее — когда мы всерьез развернемся. Думаете, Бык пошел сюда ради денег? Меня звали директором одного театра-студии, меня приглашали коммерческим директором в одно Всесоюзное объединение… Я мог бы ездить на гастроли в Штаты и иметь валюту — да, и поверьте, я не страдаю манией величия. Но я пошел сюда — почему? А знаете, почему? Потому, что мне нравится, когда оживают люди! Это вам не шашлыки по пяти рублей порция и не Рекс Стаут с лотка по тридцатке! Это — люди! И пусть я никогда не знал такого Амелехина — сейчас он мне дорог, как родной брат! И когда я вижу маму нашего Землянина…
На этом А.
М. Бык прервал свой темпераментный монолог, захлопнув рот с таким звоном и шипением одновременно, какие происходят, когда закрывают сейф в солидном учреждении.
— Мама, значит, — проговорил Тригорьев нейтрально.
— Ну, мама, ну? — откликнулся А. М. Бык. — Что из этого? Почему у него нет права иметь маму?
— Ну, почему же, — сказал Григорьев. — И что же она — тоже без паспорта живет?
— Я у нее не спрашивал, — сказал А. М. — Не в курсе.
— Нехорошо, — сказал Тригорьев. — Как же вы их так — без паспортов?
— У нас что — паспортный стол? — спросил А. М. Бык.
— Что у вас — это вы лучше знаете, — сказал Тригорьев. — А сейчас вы мне вот на что ответьте: а чувство ответственности у вас есть?
— Интересно, — сказал А. М. Бык. — А что, кто-нибудь жалуется на качество работы? Уверяю вас…
— Я не об этом. Вот вы, как вы это называете, реставрируете. А кого — вы об этом думали?
— Естественно. Людей.
— Люди-то бывают разные.
— Не перед лицом смерти.
— Вот оживили вы Амелехина. А он ведь уголовник.
— Нет, мы не уголовника оживляли. А сына и мужа. По просьбе и по заказу ближайших родственников.
— И от этого будут лишние хлопоты и вам, и нам. Потому что он ведь старыми делами заниматься станет, ручаюсь. Он же вас еще и ограбит при случае. А вот если бы вы вместо него вернули к жизни, скажем, хорошего милицейского работника…
— А разве мы отказывались? — спросил А. М. Бык. — Наверное, до сих пор просто никто не заказывал. Вот закажите — и вернем.
— Ага, — сказал Тригорьев, соображая. — И во сколько же это может обойтись?
— Ну, заранее сказать трудно — зависит от технических условий. Но об этом уже не со мной надо говорить. Вообще-то мы пока берем недорого. Но, учтите, инфляция растет быстро. Так что если у вас есть намерение — медлить не советую.
— А по перечислению оплачивать можно? Или только наличными?
— Мы — солидная фирма, — едва не обиделся А. М. Бык. — Можно и перечислением. Готов продиктовать вам наши банковские реквизиты. Будете записывать?
— Буду, — сказал Григорьев и полез в карман за записной книжкой.
Такая вот была интересная беседа.
XIII
Что, неужели еще разговоры не кончились?
Вот — нет еще. Да и что удивительного? Эпоха разговоров на дворе. Минули времена, когда разговаривали разве что на кухне, да и то далеко не на каждой. Нынче словно бы вся страна превратилась в огромную кухню, потому что говорят везде: на съездах, в Верховных Советах, на заседаниях, совещаниях, митингах, на работе и дома, в очередях, где покупают, и в тех, где сдают, где получают, где меняют, где… Много говорят, громко, со вкусом. И ведь хорошо говорят! И одни — хорошо, и другие, те, что против — тоже ладненько. Их бы словами — да кого-нибудь в ухо. Стоит ли после этого удивляться тому, что и в нашей повести — говорят, говорят, говорят, так что ни ушей не хватает слышать, ни рук записывать.
И ведь хорошо говорят! И одни — хорошо, и другие, те, что против — тоже ладненько. Их бы словами — да кого-нибудь в ухо. Стоит ли после этого удивляться тому, что и в нашей повести — говорят, говорят, говорят, так что ни ушей не хватает слышать, ни рук записывать.
И вот еще один разговор. Может, хоть этот будет последним — на время, по крайней мере.
Этот разговор вот так случился. Амелехин Андрей Спартакович, умерший тогда-то и воскрешенный тогда-то (а что, ведь чего доброго появится когда-нибудь в анкете и такой вопрос — если сохранятся до того времени анкеты), вышел из дома, как мы помним, чтобы разыскать профессора и с ним поговорить, предупредить его о милицейском внимании — наверное, в благодарность за оказанную ему, Амелехину, услугу. Тут надо пояснить, что профессором Доля Трепетный называл не кого иного, как Землянина — просто потому, что более уважительного обозначения не знал. Помимо чисто этических, были у Амелехина на этот счет еще и другие соображения, как мы чуть позже если не увидим, то уж услышим обязательно. Вот почему Амелехин тоже явился в кооператив. Пришел он туда несколько позже участкового инспектора, потому что предварительно еще кое-куда зашел, где его помнили, и по старым своим каналам — не по Беломорско-Балтийскому, нет — достал кое-что, дабы не являться к профессору с пустыми руками, что с его точки зрения было бы совершенно неприличным…
А. М. Бык к тому времени успел уже проститься с капитаном Тригорьевым, и когда Амелехин появился в дверях, консультант по встречам как раз здоровался с другим посетителем, появившимся за несколько секунд перед Андреем Спартаковичем.
— А, Лев Израилевич, здравствуйте, шолом. Снова к нам? Но я ведь говорил вам: только людей в сборе. Отдельные части тела не производим. Я вас понимаю, Лев Израилевич, и сочувствую, но что поделаешь — до запчастей наука еще не дошла, ни для автомобилей, ни даже для людей…
— Нет, я к вам совсем по другому делу. Знаете, у меня идея. Можно сделать прекрасный гешефт, или, как теперь выражаются, бизнес. Колоссальный, уверяю вас. И работы немного.
— И что же вы надумали? — с непроницаемым лицом спросил А. М. Бык.
— Вот слушайте. Давайте сделаем Гитлера. А? А? Чувствуете?
— Бог с вами, Бог с вами, Лев Израилевич…
— Нет, вы послушайте. Мы воскрешаем Гитлера — это раз. И два — за валюту, за хорошие доллары продаем его — вы уже поняли, куда?
— Не в Германию, надеюсь — сейчас, после объединения…
— Ох, ну что вы, как у вас язык повернулся… В Израиль, конечно! Для всенародного суда! Вы помните процесс Эйхмана? Помните, помните, я знаю. Так вот — это мелочь по сравнению с процессом Гитлера, вы понимаете? И я вас уверяю — такой процесс окажет хорошее влияние и на тех, кто сегодня снова — даже и у нас здесь, вы понимаете… Тут ведь двумя годами лагеря не отделаться… И на журнал «Юный штурмовик» тоже… Поверьте мне, это прекрасная мысль!
