— Точно. Что стряслось?
Баг наконец остановился посреди комнаты и от избытка чувств всплеснул руками.
— Еч! — произнес он едва ли не жалобно. — Ну почему с нами всегда что-нибудь случается?
— Да расскажи ты толком!
— Мы что, необыкновенные какие-нибудь, что ли?
— Ничего не понимаю, Баг.
— Вон, посмотри! — И Баг картинно указал обеими руками (рукава замотались в воздухе тяжелыми хоругвями) в сторону дивана.
— Ну почему с нами всегда что-нибудь случается?
— Да расскажи ты толком!
— Мы что, необыкновенные какие-нибудь, что ли?
— Ничего не понимаю, Баг.
— Вон, посмотри! — И Баг картинно указал обеими руками (рукава замотались в воздухе тяжелыми хоругвями) в сторону дивана.
Там лежал, развалившись, как сытый монгольский нойон на привале, Судья Ди.
— Замечательный котяра, — на всякий случай сказал Богдан выжидательно. — Нажрался. Видно.
— Замечательный? Это горе мое!
Судья Ди даже хвостом не шевельнул.
— Ты понимаешь, еч, — доверительно понизил голос Баг и подошел к напарнику на шаг ближе, — не мужское это, конечно, дело — сны друг дружке рассказывать, но… мне накануне сон странный приснился… или и не сон даже… про грушевое дерево и какую-то деву… Или не сон…
Богдан вздрогнул. Налетевшее воспоминание было резким, как оплеуха.
— И мне, — сказал он.
— А?.. — уставился на него Баг. — Тоже про грушу?
— Ну да… Еще в воздухолете. — Богдан воздержался от подробностей, они были слишком личными.
— Ну вот! Стало быть… Ох, Гуаньинь милосердная… знать бы раньше! Ведь ни ты, ни я не стали все ж таки ковыряться под этой грушей! Нам даже в голову не пришло! А вот этот… вот этот…
— Да что такое? — повысил голос Богдан. Даже ангельскому терпению раньше или позже приходит конец.
Судья Ди открыл один глаз и посмотрел на сановника с явной насмешкой. Мол, кричи не кричи — дело сделано.
Баг опрометью кинулся к своему столу и схватил лежащий там листок мятой, грязной бумаги.
— Вот что такое! — воскликнул он, загодя тыча листком в сторону Богдана и набегая на него, как паровоз. — Вот! Ведь это он там рылся! Я еще тогда обратил внимание, отнять пытался, а этот — ни в какую. Потом ты умчался в посольство, мы — сюда… И только тут этот хвостатый аспид пасть свою разжал — и бумажка выпала! Понимаешь? Сначала я решил — это просто вроде как мелкая кража, надо завтра же, когда будем на приеме, вернуть, откуда взято. Хотел подобрать — а он лапой придавил этак… и смотрит. Когти то выпустит, то снова уберет. Как бы разглаживает мне… читай, мол. Волей-неволей прочитаешь…, взгляд упал… и…
Богдан наконец принял из руки друга трясущийся в воздухе мятый лист тонкой, драгоценной бумаги — бумага когда-то была нежно-сиреневой, с водяными знаками. Поправив очки, вгляделся.
Прочитать и впрямь можно было быстро, одним беглым взглядом — потому что читались лишь несколько десятков иероглифов. Остальные безнадежно и давно расплылись, раскисли, превратились в давно поблекшие потеки; дожди, и снега, и оттепели отнюдь не пощадили изящной вязи каллиграфически выведенных знаков. Почерк выдавал характер мягкий, нерешительный: сохранившиеся знаки не отличались решительными углами черт, напротив — линии были округлые, даже вроде как нежные.
Почти в самом начале: «…не слушал моих увещеваний. Я говорила и раз, и два, ты не внимал. Но, может быть, если в тебе нет уважения к речам любящей женщины, то хоть уважение к письменному тексту…»< Следует помнить: китайский язык гораздо компактнее и плотнее русского, и потому данная фраза, как и последующие уцелевшие фразы из найденного Судьей Ди письма, будучи по-русски весьма пространными, на языке оригинала укладываются буквально в считанные иероглифы.
Достаточно сказать, например, что оборот «письменный текст» передан в нем лишь одним-единственным знаком вэнь — а уважение к этому термину, который означает одновременно и «культура», и «культурность», и «букву закона», и даже «гражданскую (в противоположность военной) государственную службу», в китайской традиции действительно весьма велико. >
Чуть ниже: «…никому не могу рассказать — так велит долг верной…»
Дальше, почти в середине листа: «.»случайно услышав, поняла, что ты принял ислам не по велению души, но по неким политическим соображениям, после тайных свиданий с этими странными…»
Почти сразу после: «…принимать такие подарки! Иначе в Поднебесной непременно случится большая смута…»
И почти в самом конце: «Еще Конфуций учил: «Любишь кого-то — так разве можно не утруждать себя ради него? Предан кому-то — так разве можно не наставлять его?» Сердце мое готово разорваться от горя…»
Все.
— И разорвалось… — медленно проговорил Богдан.
Он весь будто смерзся, оледенел.
— Ты понял? — почему-то шепотом спросил Баг.
— Дворцовый служитель сказал, что этим летом Тайюаньский хоу, императорский племянник, юаньвайлан Чжу Цинь-гуй принял ислам. А седмицу спустя его младшая жена умерла под грушевым деревом от сердечного приступа. И кисть в ее кабинете была в свежей туши…
— Точно?
Богдан повернулся к Судье Ди. Степенно, даже несколько торжественно подошел к нему и отвесил низкий поклон. Кот открыл второй глаз, дернул ухом и снова зажмурился. Церемония явно показалась ему вполне уместной.
— Если мы когда-нибудь и уразумеем, что тут творится, то только благодаря тебе, хвостатый преждерожденный, — сказал Богдан.
Судья Ди в полном довольстве зевнул, потянулся и повернулся на другой бок, обратив в сторону Богдана мягкий белесый живот.
Кот был уже даже не нойон. Кот лежал с таким видом, будто выкинул последние три шестерки в финальной игре улусного соревнования по игре в кости и теперь любое поклонение, любая лесть в сопоставлении с его небесноталантливыми деяниями — ничтожно малы.
— Это частное письмо, — сказал Богдан. — Завтра же, на приеме, мы должны его отдать юаньвайлану Чжу.
— Ты думаешь, он поверит, что мы его не читали?
— Мы и не станем лгать императорскому племяннику. Конечно, читали, иначе не знали бы, кому его вернуть. Но мы ничего не поняли. Какие-то жуткие семейные проблемы. Нам очень жаль, мы искренне соболезнуем…
— А ты правда ничего не понял?
— Еще не знаю, — медленно проговорил Богдан. — Ладно. У меня тоже масса новостей, но хоть час-два они могут потерпеть, я надеюсь. Уже половина восьмого. Твой приятель Кай столик на восемь заказал, бек будет ждать… да он еще и с любимым старшим внуком по главной жене… А Фира, верно, и теперь уже меня ждет. Давай-ка, Баг, через пять минут…
В дверь постучали. Резко, властно.
Судья Ди резко поднял голову и коротко, тревожно прошипел, выпустив и сразу спрятав когти; коротко хрустнула царапнутая обивка дивана. Богдан непроизвольно сунул листок письма в карман порток.
— Кто это еще? — с недоумением проговорил Баг.
Судья Ди резко поднял голову и коротко, тревожно прошипел, выпустив и сразу спрятав когти; коротко хрустнула царапнутая обивка дивана. Богдан непроизвольно сунул листок письма в карман порток.
— Кто это еще? — с недоумением проговорил Баг. — Войдите!
И они вошли.
Один за другим. Звеня оружием. Четверо могучих стражей Восьмикультурной Гвардии в полном боевом облачении — в блестящих кольчугах чуть ли не до колен, шеломах, бармицах да расшитых плащах, с суровым седоусым вэем во главе. Судя по форме и нашивкам, они были из Полка славянской культуры.
