Государственная польза требовала…
И в то же время нельзя было, чтобы градоначальник, из лучших побуждений мало-помалу докатившийся до вопиющих и к тому же чреватых потрясением народного доверия человеконарушений, не понес наказания. Просто отпустить преступника Богдан не мог.
Справедливость и правосудие требовали…
И что было делать?
«Не буду этого обещать», — сказал Богдан тогда и ушел. И взгляд еча, грузно сидящего в своем рабочем кресле, жег ему спину, пока он пересекал пространство огромного темного кабинета… и потом, в коридоре, на лестнице… на морозной мосыковской улице… да и теперь Богдан чувствовал этот взгляд ровно так же, как в те первые страшные мгновения, когда выбор уже сделан, и его не переиначить, и его нельзя, не нужно переиначивать, потому что любой иной хуже. Еще хуже.
— Ничего, — проглотив ком в горле, сказал Богдан. — Ничего не хочу рассказать.
Мокий Нилович потоптался. Надел наконец свою шубу, застегнулся. Глянул на Богдана исподлобья:
— И впрямь ли Ковбаса оттого с собою кончил, про что в записке написал? Мол, совесть заела — какой я городу начальник, если не предвидел, не понял, не предотвратил… Ничего тебе на ум не приходит?
— Думаю, и впрямь оттого, — твердо сказал Богдан и взглянул старому другу и руководителю прямо в глаза.
Мокий Нилович тяжело вздохнул. Отвернулся.
— Смотри, Богдан, — тяжело проговорил он. — Тебе работать, тебе жить…
— Смотрю, Раби Нилыч, — сказал Богдан. — Еще как смотрю. Во все глаза.
— Ну, ладно… — недоверчиво пробормотал цензор.
— Всего вам доброго, Мокий Нилович.
— И вам с супругой. Творч усп, Богдан. Звони иногда.
— Обязательно. Может, и в гости заеду.
— Непременно заезжай.
— Спасибо вам за все, Раби.
— А вот это ты брось, — сердито сказал Великий муж и сам открыл Перед собою дверь на лестницу.
Багатур Лобо
Ханбалык, Дашалар, харчевня «Собрание всех добродетелей»,
22-й день первого месяца, первица,
около трех часов дня
— Празднество обещает быть удивительным, — веско сообщил Багу Кай Ли-пэн и отправил в рот тонкий ломтик «сунхуадань» — особым образом приготовленного утиного яйца, которое сырым долгое время выдерживают в смеси соломы и глины, после чего получившийся продукт распада, полупрозрачную темноватую сферу белка с черным шариком бывшего желтка в центре, освобождают от скорлупы, режут ломтиками и подают на стол; изысканнейшая закуска! Баг очень любил сунхуадань.
— Приготовлены совершенно новые шутихи, так что зрелище будет небывалое, да. Я видел в нашем Управлении списки — это, знаешь, еч, что-то особенное: один «дракон длиною в двадцать шагов, мерцающий пятью цветами в небе в течение получаса», чего стоит! — процитировал Ли-пэн по памяти.
Приятели сидели в уютном трапезном зале на втором этаже харчевни «Собрание всех добродетелей», одном из многих ханбалыкских заведений подобного рода, где главным номером кулинарной программы была знаменитая ханбалыкская утка. Кай расстарался и заказал столик заранее, за целую седмицу, как и было принято в «Собрании». И вот пышущий здоровьем улыбающийся повар в ослепительно белом халате вывез из ведущего в кухонные помещения коридора и подкатил к трапезничающим особый столик с металлической крышкой, дождался, пока две миловидные ханеянки в правильном порядке расположат на его поверхности большое блюдо и целую утку — специальным образом обжаренную, истекающую жиром и издающую вызывающий слюнотечение аромат, — и, не медля более, приступил к священнодействию: с удивительным проворством и точностью стал нарезать птицу на непременные сто двадцать частей, включая сюда лапки и клюв. Большой нож, легко постукивая, сверкал в опытных руках умельца, и утка постепенно переходила из состояния тушки в веер аккуратно разложенных на блюде аппетитных, почти одинаковых по размеру ломтиков.
— Еще бы! Такой повод, — кивнул Баг, внимательно наблюдая за поваром: любое мастерство вызывало у ланчжуна глубокое уважение. — Вообще, я заметил, Ханбалык просто кипит. Очень много всего нового. Здорово, просто здорово.
— Ну… да, — с плохо скрываемой гордостью кивнул Кай: коренной житель Восточной столицы, он искренне любил Ханбалык и, как не раз признавался Багу, никогда не смог бы с ним расстаться. Даже если и уезжал ненадолго, по служебной надобности, то уже через пару дней начинал тосковать по родному городу; а перспектива оставить Ханбалык насовсем и вовсе ужасала могучего жизнелюба Кая: нет, никак невозможно! — У нас нынче есть буквально все. Все чудеса света — кроме пирамид. Да и зачем, скажи, нам тут какие-то пирамиды, коли есть много чего другого, вообще ранее неслыханного. Да ты же видел, еч, знаешь.
И то правда: вот только что, буквально полчаса назад Баг действительно видел — очередную жемчужину в драгоценном собрании диковинок Восточной столицы. Звалась она Сююань, «Парк отдохновения», и располагалась в стенах сыхэюаня — старинной ханбалыкской усадьбы — семейства Ли.
Сыхэюани составляют костяк старых ханбалыкских построек — за исключением княжеских хором, дворцов и храмов, разумеется. Традиционные жилища городских ханьцев, следующая и основная ступень после непритязательных домишек в хутунах, сыхэюани представляют собой семейные, родовые гнезда, обнесенные с четырех сторон неизбежными глухими стенами, с единственным главным входом — воротами, над коими, как правило, висит черная лаковая доска, на которой крупными иероглифами выведено название: «Усадьба семьи Мао», «Усадьба семьи Чжан» и так далее; нередко, правда, можно видеть и нестандартные надписи вроде «Убежища Отшельника Да-би» — если кто-то из членов семьи благодаря своим дарованиям или заслугам на государственном поприще достиг широкой известности, то сыхэюань мог получить имя и в его честь; в таких случаях любят пользоваться литературным псевдонимом прославившегося.
И посейчас многие старые семьи продолжают жить в своих родовых гнездах — за низенькими воротами, за которыми злых духов, умеющих, как это ведомо любому образованному человеку, двигаться только по прямой, встречает защитный экран; в двухэтажных постройках, расположенных вдоль окружающих сыхэюань стен: сзади, в самых высоких и почетных — старшее поколение, а прочие — в боковых, пониже, но тоже весьма уютных.
И посейчас многие старые семьи продолжают жить в своих родовых гнездах — за низенькими воротами, за которыми злых духов, умеющих, как это ведомо любому образованному человеку, двигаться только по прямой, встречает защитный экран; в двухэтажных постройках, расположенных вдоль окружающих сыхэюань стен: сзади, в самых высоких и почетных — старшее поколение, а прочие — в боковых, пониже, но тоже весьма уютных.
Однако жизнь идет вперед, и некоторые обитатели сыхэюаней ныне предпочитают традиционному покою и уюту родового гнезда новые, благоустроенные квартиры в современных домах. Иным семействам Небо не ниспослало обильного потомства, и в таких полупустых, а то и вовсе пустых сыхэюанях, по распоряжению все того же Решительного Лю, стали, откупив усадьбу у потомков, создавать семейные музеи — если род был чем-то славен, или же небольшие постоялые дворы, насельники которых за небольшую плату могли полностью погрузиться в мир покойной и патриархальной жизни несуетного старого Ханбалыка. Некоторые не лишенные деловой хватки хозяева — а ханьцы, по наблюдениям Бага, почти все склонны к предпринимательству — открывали в своих сыхэюанях мастерские, небольшие школы боевых искусств, а вот последний из рода Ли открыл в своем сыхэюане… действующий музей отхожих мест.
