— Кхе! Я тебе велел уняться со своими шуточками.
— Прости, деда. А вот насчет людей для Данилы…
Дверь снова отворилась.
— Да что ж такое-то? Едрена…
В горницу впорхнула малышка Елька и, бесстрашно просеменив к деду, сосредоточенно сопя, полезла к нему на колени. Младшую внучку дед любил, баловал, с удовольствием держал ее на коленях и вообще относился к ней необъективно и непедагогично. Мать как-то обмолвилась, что Елька очень напоминает деду его покойную дочь Аглаю.
Елька, разумеется, совершенно бессовестно пользовалась дедовым расположением и буквально вила из него веревки, иногда, впрочем, совершенно неожиданно для себя напарываясь на дедову строгость и всякий раз обливаясь по этому поводу горючими слезами. Сейчас, по всей видимости, затаившиеся за дверью женщины решили использовать Ельку как последнее средство для смягчения дедова гнева, которого на самом деле и не было в помине. Но они-то об этом не знали!
— Елюшка.
Дед помог младшей внучке устроиться, та тут же обхватила его ручонками и зарылась носом в бороду.
— Деда, я тебя люблю.
Дед погладил внучку по головке, мгновенно утратил строгий вид, как-то помягчел лицом и телом и вдруг постарел.
— И я тебя люблю, красавица моя. Ты чего это сюда забрела?
— Деда, не сердись на Мишаню, он хороший.
— Ну бабы!
Дед зыркнул на дверь, но по ту сторону стояла мертвая тишина.
— Пусть сидит, деда, она нам не помешает.
— Кхе… Так что ты там про Данилу?
— Пусть обучает пешее ополчение из холопов. У князей пехота есть, пусть будет и у воеводы. Учить можно зимой, когда работы в поле нет, а призывать в строй всех годных мужиков. Поучит и заодно подберет себе десяток наиболее способных к ратному делу.
— Десяток из холопов?
— Но ведь не в сотне же, а в личной дружине господина воеводы. А что из холопов, так твои холопы, что хочешь, то и делаешь.
— Кхе… Данилу невзлюбили после той переправы… — Дед задумался, машинально поглаживая Ельку по русой головке. — А так и при деле, и вроде бы… Только мы же конники, как там пехоту учить?
— Разберется, не дурак, — уверено заявил Мишка. — Доспех для пехоты — стеганка на конском волосе — ненамного хуже кольчуги. Шлемы — тут придется поработать и потратиться. Справимся, наверно?
— Подумаем.
Лавруху озадачу.
— Оружие: рогатины, топоры и… И самострелы.
— Самострелы? — Дед сразу же подобрался, утратив ласковую расслабленность. — А ну как на нас повернут?
— Во-первых, против наших конных лучников они никто и звать никак. Перещелкаем, как курей. Во-вторых, на руки не отдавать, а только для учебы и в…
— Мишаня, а ты мне еще одну куколку сделаешь? — подала, совершенно не к месту, голос Елька. — А то Матрене скучно одной!
— Кхе!.. Ой, деда… — Мишка прихлопнул рот ладонью, но было поздно.
— Ты кого передразниваешь, сопляк!
— Деда, прости, это я от неожи…
— Деда, не ругай Мишаню, он хороший, он мне куколку…
— О господи! — Дед возвел очи горе.
«Сумасшедший дом, во бабы психотропное оружие нам заслали!»
— Вон отсюда!
Дед спихнул Ельку с колен.
— А-а-а! Мама-а-а!
— Вон с глаз моих! Оба!!!
— А-а-а! Мама-а-а!
Мишка взгромоздился на костыли, двинулся к валяющемуся у двери сапогу. Правый костыль, которым он лупил Петьку, вдруг с хрустом подломился, и Мишка полетел на пол, больно приложившись лбом об дверное полотно. Снаружи кто-то ломанулся в горницу и еще раз треснул Мишку дверью по лбу.
«Все! Перебор, блин! Лучше уж при дерьмократах».
Глава 3
Начало апреля 1125 года. Нинеина весь
Дорога в Нинеину весь, узкая и извилистая, шла среди высоченных деревьев, и весеннее солнышко сюда почти не заглядывало, поэтому снег, посеревший и ноздреватый, не был покрыт настом, таким опасным для лошадиных ног. Ночью немного подморозило, и Рыжуха легко тащила сани, с шипением перетирающие полозьями многократно подтаявшие и подмерзшие кристаллики льда.
Так уж сложилось, что из всей тягловой скотины, имевшейся на подворье сотника Корнея, именно Рыжуха закрепилась за Мишкой в качестве персонального транспортного средства. Мишка не возражал, ему нравилась поразительная универсальность Рыжухи. Та одинаково послушно и умело ходила и под седлом, и в упряжке, и даже участвовала в цирковых представлениях.
Не меньше универсальности импонировал Мишке и характер кобылы, воспринимавшей все перипетии судьбы с истинно философской невозмутимостью. Казалось, ей абсолютно безразлично: нести на спине жонглирующего горящими факелами циркача или волочь из лесу воз с дровами.
Только два обстоятельства могли вывести Рыжуху из созерцательно-пофигистского состояния. Первым был покойный Чиф, успешно умевший возбудить в любой скотине и жеребячью резвость, и военную дисциплинированность, и панический ужас — смотря что требовалось по ходу дела.
Вторым обстоятельством был прием пищи. По отношению к этому процессу Рыжуха вполне могла бы войти полноправным членом в клуб самых взыскательных гурманов, придирчиво оценивающих не только качество ресторанной кухни, но и сервировку, репертуар оркестра, оформление зала, даже степень благообразности швейцара и шкафоподобия охранников.
На пастбище она обязательно паслась несколько в стороне от всего стада, не хватая все подряд, а выедая траву отдельными островками, определяемыми по только ей одной известным признакам. И с надетой на морду торбой с овсом Рыжуха не стояла на месте, как все лошади, а шлялась по всему загону, выбирая более привлекательное, с ее точки зрения, место для вдумчивого и тщательного пережевывания.
Даже любимую ею морковку она принимала от Мишки с таким видом, словно раздумывала: в какой торговой точке сей продукт приобретен и не содержит ли он, чего доброго, зловредных модифицированных генов.
Мерный топот копыт и шипение снега под полозьями навевали дрему, мысли текли лениво, постоянно перескакивая с одной темы на другую.
«Змей Горыныч, Соловей-разбойник… Почему именно легенды этой земли пережили века и известны каждому школьнику? Может быть, оттого, что историю и правда пишут победители? Ведь именно киевские князья собрали Русь в единую державу.
Засели в печенках у киевлян воевода Соловей и воевода с реки Горыни, и вот вам, пожалуйста, отрицательные персонажи на ближайшее тысячелетие для всей Руси. Служили верой и правдой Киеву Добрыня, Илья Муромец, Алеша Попович, вот вами положительные герои опять же для всей Руси.
Все — как всегда. Проблемы столицы, хоть тресни, обязательно должны быть проблемами всей страны, хотя в Муроме двенадцатого века про реку Горынь и слыхом не слыхивали, а проблема московских автомобильных пробок конца двадцатого века у обитателя какого-нибудь райцентра Первомайский никакого, даже академического, интереса не вызывает.
То же самое и с радостями. Если в Киеве под восторженные «аллилуйя» народ окунают в Днепр (между прочим, запросто и утопить могут от излишнего усердия и во славу Божью), то извольте с просветленными ликами устраивать такие же купания и в Волхове. А то, что за болтающийся на шее крестик в ближайшем переулке могут по данной шее накостылять, а то и железку под ребро сунуть, — сущие мелочи, всеобщей радости и благолепию воспрепятствовать совершенно неспособные.
Если в Москве ликуют по поводу прироста инвестиций, то и ты в своем Верхнеопупенске изволь ликовать вместе с начальством по этому абстрактному поводу, хотя от всеобщего оскудения и оскотинивания делается тебе столь томно, что даже и не знаешь: то ли васильков собрать, то ли зарезать кого-нибудь.
