Масако снова потеряла сознание. Он поднял ее и положил на длинную пологую платформу. Беззащитная, со слегка приоткрытым ртом, она напоминала усыпленного перед операцией пациента. Сатакэ стащил с нее куртку, разорвал рубашку, снял кроссовки, стянул носки и побросал все на пол. Он расстегивал замок на джинсах, когда она очнулась, вздрогнув от прикосновения голой кожи к холодному металлу. Судя по туманному, растерянному взгляду, Масако еще не понимала, где находится и что с ней происходит.
Он посветил ей в лицо фонариком и окликнул по имени. Масако отвернулась, пряча глаза.
— Ублюдок!
— Нет, надо говорить: «Грязный ублюдок! Чтоб тебе провалиться со своими дешевыми фокусами!» Ну, говори!
Масако заворочалась. Он прижал ее руки к платформе, и она затихла.
— Зачем?
— Мне так хочется.
На мгновение Сатакэ утратил бдительность, и тут же ее выброшенная резко нога угодила в пах. Он застонал от боли, а она, изловчившись, спрыгнула с платформы. Удивительно проворная для женщины ее возраста, Масако проскользнула мимо него и исчезла в темноте.
— Только не думай, что тебе удастся выбраться отсюда! — крикнул он и включил фонарик. Его луч оказался слишком слабым для такого просторного помещения и не доставал даже до стен. Тогда Сатакэ занял позицию у сдвинутого ставня и стал ждать, рассчитывая, что рано или поздно поиски выхода приведут ее к нему.
Тогда Сатакэ занял позицию у сдвинутого ставня и стал ждать, рассчитывая, что рано или поздно поиски выхода приведут ее к нему. Сложившаяся ситуация даже забавляла его: чем активнее Масако сопротивлялась, тем сильнее было возбуждение от игры. Ее упрямство отзывалось в нем злостью и эйфорией.
— Сдавайся, — крикнул он, и его голос эхом разнесся по всему огромному помещению.
Ответ пришел через секунду, похоже из дальнего утла.
— Не сдамся. Но я хочу знать, почему ты меня преследуешь.
— Ты сломала мне жизнь.
— Тогда ты ошибся. Тебе нужна Яои Ямамото.
— С ней я уже разобрался.
— Разобрался? Как? — Голос дрогнул. То ли от страха, то ли от холода. Конечно, ей холодно — босиком, в футболке и нижнем белье. Осторожно подойдя к платформе, Сатакэ собрал ее одежду в комок и зашвырнул в ближний угол, чтобы Масако не добралась до своих вещей. — Ты отобрал у нее деньги, верно? И что, разве тебе этого мало? Зачем ты еще и за мной гоняешься?
— Сам не знаю, — пробормотал Сатакэ.
— Из-за того, что потерял бизнес?
— Отчасти.
Но еще потому, подумал он, что ты единственная, кто знает настоящего Сатакэ, единственная, сорвавшая старый струп с давней язвы.
— Это ведь еще не все, да? — уже спокойнее продолжала Масако. — Я тебе нравлюсь, так? — Он не ответил, медленно двинувшись по направлению к голосу. — Чудно, да? Мне сорок три — не тот возраст, когда мужчины обращают внимание на женщину. Да я никогда их особенно и не интересовала. Нет, должна быть какая-то другая причина.
Нога зацепила пустую жестянку, и Масако замолчала. Он тоже замер, прислушиваясь, стараясь угадать, куда ему идти дальше.
За спиной послышался едва уловимый шорох, и Сатакэ резко метнулся в направлении звука. Масако пыталась поднять ставень разгрузочного отсека. Он прыгнул в тот момент, когда она уже наполовину протиснулась в щель, схватил ее за ноги, рванул на себя, а потом хлестнул ладонью по лицу. Масако упала на пыльный бетонный пол, и Сатакэ направил на нее луч фонарика. Она отбросила с лица волосы и с ненавистью посмотрела на него. Тот же, что и раньше, взгляд.
— Грязный ублюдок!
— Ты права. — Он схватил ее за волосы, не дав отвернуться. — Но я тебя ждал.
— Врешь.
— Нет.
У той женщины были совсем другие, резкие, словно вырезанные ножом, черты лица, Масако совсем не походила на нее. Сейчас на него смотрела не та, которую он убил когда-то. Но при всей несхожести черт у обеих было кое-что общее — глаза, наполненные ненавистью, враждебностью. Сердце его забилось, охваченное радостным предчувствием, поднимавшимся откуда-то из глубины, как приливная волна. Что даст ему женщина? Сможет ли он снова пережить то острое наслаждение, которое на протяжении семнадцати лет хранилось в запертом на ключ тайнике? Поможет ли она разгадать тайну того, что случилось с ним тогда?
Сатакэ стащил футболку, так что на Масако не осталось ничего, кроме дешевого белого лифчика и трусиков. И все равно она продолжала смотреть на него.
— Хватит. Убей меня. Сейчас.
Ничего не говоря, он стал срывать белье и, наткнувшись на сопротивление, подхватил ее на руки, поднял и перенес к платформе. Чтобы не билась, он лег на нее сверху. Масако охнула и вдруг обмякла. Сатакэ нашел веревку, которую принес с собой, связал ей запястье, завел руки за голову и привязал их к платформе.
— Холодно! — крикнула она, извиваясь на стылом металле. Некоторое время Сатакэ наблюдал за ней в свете фонарика — у нее было тонкое, почти хрупкое тело и маленькие груди, — потом начал медленно раздеваться.
— Ну давай, кричи.
Тебя все равно никто не услышит.
— Ты, может, и не знаешь, но здесь по соседству работают строители.
— Дрянь!
Он снова ударил по лицу. Хотел не сильно, но ее голова мотнулась в сторону. Он вовсе не собирался убивать прежде времени. Она нужна ему живая и в полном сознании. Уж не перестарался ли? Сатакэ наклонился, чтобы определить, дышит она еще или уже нет, и в этот миг Масако повернула голову и снова посмотрела на него холодными как лед глазами. Из рассеченных губ потекла кровь.
— Убей меня побыстрее.
Та, другая, тоже просила его об этом, требовала, умоляла. Он и сейчас слышал ее крики. Две реальности, прошлая и нынешняя, оказались вдруг совсем рядом, он без труда перелетал из одной в другую, замирая от восторга, как несущийся по американским горкам ребенок. Возбуждение нарастало. Он склонился над ней и впился в ее губы. Потом, осыпаемый проклятьями, раздвинул ей ноги.
— Сухая, как щепка.
— Ублюдок!
Она снова задергалась, забилась, пытаясь сбросить его с себя, сжать ноги, однако он заставил ее раскрыться и вошел в нее. Внутри было удивительно жарко, но она вскрикнула от боли, возможно потому, что все случилось слишком быстро и ее тело не успело пустить сок. Заглянув в ее глаза, Сатакэ понял, что опыта в таких делах у нее еще меньше, чем можно было ожидать, и медленно задвигался. Он не был с женщиной — реальной, во плоти, а не воображаемой — с того самого дня в Синдзюку, с того настоящего, но со временем ставшего придуманным кошмара. Что-то таившееся в глубинах его души заворочалось, поднимаясь и обретая силу, обещая унести его с собой — куда-то. В рай или ад — ему было все равно. В самые последние моменты секса — и только тогда — над разделявшей их пропастью мог быть переброшен мостик, и это было тем, ради чего он родился и за что согласился бы умереть.
И вдруг — слишком, слишком рано! — все закончилось.
— Извращенец!
Она плюнула ему в лицо смешанной с кровью слюной. Он утерся, а потом растер ее слюну по ее же лицу и укусил ее за грудь. Она вскрикнула было, но звук замер в горле, за стиснутыми зубами. Через окна под потолком уже вползал первый свет наступающего утра.
По мере того как солнце поднималось выше, из темноты проступали угрюмые детали интерьера: отвалившиеся от серых бетонных стен панели; сломанные перегородки, разделявшие когда-то кухню и душевые; ржавые краны и унитазы. Повсюду валялись пустые жестяные канистры из-под масла и пластмассовые ведерки, а в углу возле входа высилась кучка бутылок. И все же, несмотря на проникший в помещение свет, место это напоминало унылый бетонный гроб.
