«Теперь он добивается, чтобы я спросил его, кто такой Эжен Луи Жозеф. Ну уж дудки!» — подумал Хаубериссер, молча посасывая сигарету.
— Дело в том, что Эжен Луи Жан Жозеф был моим крестным отцом. После чего уехал в Африку, где принял змерть.
«Вероятно, из угрызений совести», — заметил про себя Фортунат, отвечая репликой:
— Ах, смерть. Весьма прискорбно.
— О да! Какая жалость. Эжен Луи Жан Жозеф! Он мог бы стать император Франции.
— Кем, простите? — Хаубериссер решил, что ослышался. — Императором Франции?
— Ну конечно. — Циттер Арпад с гордостью выложил свой козырь. — Принц Эжен Луи Жан Жозеф Наполеон IV. Он погиб 1 июня 1879 года в войне с зулусами. У меня даже хранится его локон, — он вытащил золотые карманные часы величиной с добрый бифштекс (хотя и куда более безвкусные), щелкнул крышкой и указал на клочок какой?то черной щетины. — Это тоже от него. Подарок на крестины. Шедевр тонкого ремесла. Если давить вот здесь, они пробьют час, минуту и секунду и в тот же миг на оборотной стороне начнет выделывать штуки влюбленная парочка. Вот этот кнопка запускает стрелку секундомера, этот — стопорит, а утопишь поглубже — узнаешь фазу луны. Видите рычажок? Повернешь налево — прыснет мускусными духами, направо — услышишь «Марсельезу». Поистине королевский подарок. Во всем мире — только два экземпляра.
— Уже легче, — учтиво и двусмысленно заметил Хаубериссер.
Весь этот компот из неприкрытого нахальства и бессильных потуг продемонстрировать знание светских приличий весьма забавлял его.
Ободренный дружелюбной миной инженера, граф Цехоньски становился все словоохотливее, он начал расписывать свои необозримые владения в российской Польше, которые, к сожалению, пришли в запустение из?за войны (но, к счастью, не были его единственным богатством, так как благодаря близости к американским биржевым кругам несколько тысяч фунтов в месяц ему дают спекуляции на лондонской бирже), засим он перешел к скачкам, к продажным жокеям, к дюжине невест?миллиардерш, которые у него на примете, к смехотворно дешевым землям в Бразилии и на Урале, к неразведанным нефтяным месторождениям на Черном море, к эпохальным изобретениям, оказавшимся практически у него в кармане, а это ежемесячный миллионный доход; он поведал о зарытых сокровищах, владельцы которых бежали за границу или преставились, о беспроигрышной игре в рулетку.
По его словам, японцы горят желанием озолотить добросовестных шпионов (надо только открыть счет в банке), а в больших городах есть подземные дома терпимости, куда допускаются лишь посвященные; а еще его влечет Офир[20] — златодарная страна царя Соломона, — что лежит, как он досконально выяснил, изучив бумаги покойного крестного отца, в Зулусии.
Этот тип был еще универсальнее своих карманных часов, куда только ни забрасывал он бесчисленные крючки — один нелепее другого, — чтобы подцепить золотую рыбку. Он напоминал близорукого взломщика, который то и дело меняет отмычки, тычась в облюбованную дверь, но так и не попадает в замочную скважину. Он подбирал десятки ключей к душе Хаубериссера, но не нашел ни одной лазейки.
Наконец «граф» притомился и смиренно спросил, не может ли Хаубериссер ввести его в какой?нибудь игорный клуб, но и тут надежды не оправдались: инженер с сожалением сообщил, что сам здесь человек приезжий.
Его собеседник понуро потягивал свой шери?кобблер.
Глядя на него, Фортунат соображал: «Не будет ли самым разумным сказать этому субъекту в лоб, что его истинное занятие никакой не секрет, что он просто трюкач? Я бы даже вознаградил его, если бы он без вранья рассказал мне историю своей жизни. Должно быть, она довольно пестра. В какой только грязи не пришлось вываляться этому человеку! Но он, конечно, ни в чем таком не признается, да еще и нахамит, пожалуй».
Хаубериссер чувствовал нарастающее раздражение. «До чего невыносимо стало жить среди людей и вещей мира сего. Кругом горы шелухи, а отыщешь что?нибудь, похожее на орех, — береги зубы, это несъедобный камень».
— Евреи! Хасиды[21]! — презрительно вякнул аферист, указывая на вереницу оборванцев, торопливо шагавших своей дорогой. Впереди мужчины со спутанными бородами и в черных лапсердаках, за ними — женщины с детьми в заплечных узлах. Они безмолвно тянулись по улице, устремив широко раскрытые безумные глаза куда?то вдаль.
— Переселенцы. Без гроша за душой, — продолжал высказываться собеседник Фортуната. — Думают, море перед ними мощеной дорогой ляжет. Сумасшедшие! Недавно в городке Зандвоорте целой толпой на дно бы пошли, если бы их вовремя не вытащили.
— Вы не шутите?
— Что вы? Какие шутки! Разве вы не читали? Религиозное безумие теперь всюду, куда ни глянь. До сих пор этим страдала главным образом беднота, но, — злобная гримаса на лице Циттера разгладилась при мысли, что ему?то такая беда не грозит. — Но это только пока, скоро придет черед богатых. Я уверен. — Он радостно оживился, снова нащупав тему для разговора и поощренный вниманием Хаубериссера. — Не только в России, где как грибы растут всякие там Распутины, Иоанны Сергиевы[22] и прочие блаженные, — весь мир охвачен безумной верой в скорое пришествие Мессии. Даже в Африке среди зулусов идет брожение, появляется, знаете ли, этакий одержимый негритос, уверяет всех и каждого, что он «черный Илия?пророк», и вытворяет свои чудеса. Я имею об этом точные сведения от Эжена Луи, — он тут же спохватился, — от одного друга, который недавно охотился там на леопардов. Кстати, я сам знаю знаменитого зулусского вождя, еще с московских времен, — по его лицу скользнула вдруг тень беспокойства. — Если бы я не видел своими глазами, никогда бы не поверил. Представьте себе: парень, ни уха ни рыла не смыслящий в трюках, умеет, не сойти мне с этого места, умеет колдовать! Да?да! Именно колдовать! Не смейтесь, дорогой Хаубериссер, я сам видел, а меня ни один циркач не проведет. — Он на минутку забылся, выйдя из роли графа Цехоньски.
Кстати, я сам знаю знаменитого зулусского вождя, еще с московских времен, — по его лицу скользнула вдруг тень беспокойства. — Если бы я не видел своими глазами, никогда бы не поверил. Представьте себе: парень, ни уха ни рыла не смыслящий в трюках, умеет, не сойти мне с этого места, умеет колдовать! Да?да! Именно колдовать! Не смейтесь, дорогой Хаубериссер, я сам видел, а меня ни один циркач не проведет. — Он на минутку забылся, выйдя из роли графа Цехоньски. — Уж я?то знаю, что такое туфта, но вот как у него это получается, сам черт не разберет. Говорит, что есть у него некий фетиш, и, как только он к нему взовет, никакой огонь ему нипочем. Так оно и есть. Он раскаляет докрасна большие камни, клянусь Богом, сам проверял, и медленно по ним расхаживает, а подошвам хоть бы что.
Рассказчик пришел в такое волнение, что начал грызть ногти, приговаривая:
— Ну погоди, любезный, уж я тебя раскушу!
Вздрогнув при мысли, что сболтнул лишнего, он вновь нацепил графскую маску и осушил свой бокал.
— Ваше здоровье, дорогой Хаубериссер! Ваше драгоценное. А может, соблаговолите когда?нибудь на него посмотреть. Я имею в виду зулуса. Я слышал, он сейчас в Холландии, выступает в каком?то цирке. А сейчас не перекусить ли нам где?нибудь поблизости?…
