— Внизу на улице кто?то гремит жестью. Бидоны? Ну конечно… Это молочница… Это она гремит бидонами…
Он почувствовал, как теряет сознание. Где?то совсем рядом билось сердце, он даже мог сосчитать тихие, мерные удары, не ведая, что это бьется его собственное сердце… В полном забытьи он ласкал светлые шелковые пряди, разметавшиеся по подушке.
— Как они прекрасны!… А почему не тикают часы? — Он поднял глаза. — Время остановилось. Ну да. День так и не наступил. А там на столе ножницы и две свечи горят рядом… Зачем же я их зажег?… Наверно, забыл погасить, когда ушел негр… Конечно. А потом не было времени… Потому что вернулась… Ева… Ева??. Но ведь она умерла! Умерла! — Это слово разрывало ему грудь. И его, как полымя, обжигала невыносимая боль.
— Конец! Мне не жить без нее! Я должен уйти вслед за ней… Ева! Ева! Подожди! Я иду за тобой! — Тяжело дыша, он бросился к столу и схватил ножницы. — Нет, сразу вонзить их в сердце… это слишком просто. Я должен слепым уйти из этого проклятого мира! — Он развел лезвия и в отчаянии размахнулся, чтобы удар пришелся по глазам, но тут кто?то с необычайной силой выбил у него из руки ножницы, и они звякнули об пол.
— Вздумал отправиться в царство мертвых, чтобы искать живых? — Перед ним, как тогда в лавке, стоял Хадир Грюн — тот же черный лапсердак и седые пейсы. — Ты думаешь, «там» истинная жизнь? Как бы не так. Там — лишь страна призрачного блаженства для слепых привидений, так же как сей мир — страна преходящей муки для слепых мечтателей!
Тому, кто не научился «быть зрячим» здесь, там не научиться и подавно… Ты вообразил, что, если ее тело бездыханно, — он указал на Еву, — ей уже не воскреснуть? Она?то жива, это ты пока еще мертв. Кто однажды был воистину живым, как она, тот уже никогда не умрет. А мертвец, такой, как ты сейчас, может ожить. — Он подошел к свечам на столе и переставил их, правая оказалась слева, а левая справа, и Фортунат ощутил странную пустоту в груди, как будто из нее вынули сердце. — И так же, как тебе теперь ничто не мешает вложить руку в мои ребра, ты сможешь соединиться с Евой, если только возвысишься до новой, духовной жизни… Люди будут считать Еву мертвой. Но что тебе до этого? От спящих нельзя требовать, чтобы они видели пробужденных.
Ты призывал преходящую любовь, — он указал на то место, где стоял обрубленный крест, коснулся стопой пятна гнили и стер его, — я принес тебе преходящую любовь, ибо оставлен на земле не для того, чтобы брать , а с тем, чтобы давать , — каждому дать то, чего он жаждет. Но человек не знает, чего желает его душа.
Если бы люди знали это, они были бы зрячи.
В иллюзионе мира сего ты возмечтал о новых очах, чтобы видеть земные вещи в новом свете, но вспомни о том, что я говорил тебе: сначала надо выплакать старые глаза — лишь тогда ты обретешь новые.
Ты жаждал знания, я дал тебе записки одного из присных моих, который жил в этом доме, когда его тело было еще тленно.
Ева желала непреходящей любви, я помог ей обрести ее, помогу и тебе ради Евы. Преходящая любовь призрачна.
Когда я вижу на земле ростки, пробившиеся сквозь прах любви призраков, я осеняю их ветвями рук своих, дабы защитить от смерти, алчущей плодов, ибо я не только фантом с зеленым ликом, я еще и Хадир, Вечно Зеленеющее Древо.
Утром, когда экономка, госпожа Омс, принесла завтрак, она, к своему ужасу, увидела распростертое на постели мертвое тело молодой красавицы, а рядом с кроватью — коленопреклоненного Хаубериссера, который прижимал к своему лицу ладонь покойной.
Она немедленно отправила посыльного к друзьям своего постояльца. Прибывшие вскоре Пфайль и Сефарди, решив, что он без сознания, попытались поднять его и в испуге отпрянули, увидев озаренное улыбкой лицо со сверкающими глазами.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Доктор Сефарди пригласил к себе барона Пфайля и Сваммердама.
Все трое расположились в библиотеке и просидели там более часа.
За окном была уже глубокая ночь, а они никак не могли закончить беседу о мистике, о философии, о каббале, о загадочном коммерсанте Лазаре Айдоттере, который давно уже был отпущен из?под надзора врачей и вновь начал торговлю спиртным, но разговор все время возвращался к Хаубериссеру.
Похороны Евы должны были состояться на следующий день.
— Какой ужас! Бедняга Фортунат! — воскликнул Пфайль и, вскочив с места, заметался по комнате. — Меня бросает то в жар, то в холод, как только представлю себя на его месте. — Барон остановился и вопросительно посмотрел на Сефарди. — А не отправиться ли нам к нему? Может быть, в одиночестве ему еще хуже? А как вы думаете, Сваммердам, что если для него все?таки исключена возможность выбраться из этого до ужаса спокойного забытья? Что если он вдруг придет в себя и, осознав всю боль утраты…
Сваммердам покачал головой.
— О нем не беспокойтесь, господин барон. Отчаяние ему не грозит. В нем, как сказал бы Айдоттер, переставлены свечи.
— В вашей вере есть нечто пугающее, — тихо заметил Сефарди. — Когда я слушаю ваши речи, мне, право, как?то… не по себе… — Он на мгновение умолк, задумавшись о том, не разбередят ли его слова старую рану старика. — Когда убили Клинкербогка, все мы с тревогой думали о вас. Мы думали, это подкосит вас. Ева настойчиво советовала мне навестить вас и успокоить. Откуда вы черпали силу, чтобы с таким мужеством пережить событие, которое, казалось бы, должно было подорвать вашу веру в самом ее основании?…
— Вы помните предсмертные слова Клинкербогка? — прервал его Сваммердам.
— Да, слово в слово. Позднее мне даже стал ясен их смысл. Можно не сомневаться в том, что он безошибочно предвидел свой конец еще до того, как в комнату вошел негр. Это доказывает уже одна лишь его фраза: «Царь Мавританский принесет ему смирну жизни нездешней».
— И как раз то, что его прорицание сбылось, и утишает мою боль, господин доктор. Поначалу я, конечно, был сокрушен, но потом, когда постиг все величие происшедшего, я спросил себя: что считать более ценным — подтверждение истинности слова, изреченного в состоянии духовной самососредоточенности, или возможность на какой?то срок продлить земную жизнь больной, чахоточной девочки и дряхлого старика? Разве было бы лучше, если бы уста духа солгали? С тех пор воспоминания о роковой ночи стали для меня источником истинной, чистейшей радости.
Да, смерть отняла их у нас. Но всегда ли смерть трагедия? Поверьте, обоим теперь лучше, чем прежде.
— Стало быть, вы твердо убеждены в продолжении жизни после смерти? — спросил Пфайль. — Впрочем, я и сам сейчас в это верю, — чуть слышно добавил он.
— Разумеется, убежден. Ведь рай — не место, а состояние. Земная жизнь — тоже лишь состояние.
— А сами?то вы мечтаете об этой неземной жизни?
— Н?нет, — не слишком энергично произнес Сваммердам, давая понять, что ему не хотелось бы говорить на эту тему.
Старый лакей в ежевичного цвета ливрее доложил, что хозяина спрашивают по телефону. Сефарди встал и вышел из комнаты.
Сваммердам тут же развил свою мысль. И Пфайль понял, что он не хотел делать этого при докторе.
— Видите ли, вопрос о потусторонней жизни — обоюдоострый клинок. Кому?то можно нанести неисцелимую рану утверждением, что там существуют лишь образы.
