— Да по делу, друг мой милый, все по делу, — ответил Семен Семенович очень мирным голосом и даже с ноткой извинения. — Возникла острая потребность в тебе. Ничего не попишешь — жизнь такая.
— Привет, — сказал я. — Давно не виделись.
— Ты скажи сразу: обниматься будем или как? — поинтересовался санитар Лазарь Тимофеевич.
— А то у нас рубашечка с собой, — добавил Васятка. — Ну совершенно новая, рассчитывал обновить.
— Побереги для себя, — посоветовал я. — Семеныч, и как ты их терпишь? Грубые, невоспитанные…
— Изучаю психику высших человекообразных, — пояснил врач.
— А их что — уже и высшими признали?
— Семен Семенович, — ядовито поинтересовался Лазарь, — а это правда, что от долгого сна у людей мозг размягчается и крыша едет?
— Потому нас с тобой и держат, — сказал Васятка. — Ну что — берем вдвоем?
— Ладно, остряки, — буркнул я. — Так что там стряслось?
— Консилиум, — кратко ответил врач.
Я присвистнул.
— Нет, ты не так свистишь. Сейчас надо в четыре пальца, — поправил меня Соколов. — Потому что консилиум — Большой. И срочный.
— Вот дают… — только и смог пробормотать я. Потому что Большой консилиум — явление куда более редкое, чем, скажем, Олимпийские игры.
— Так что поехали. Установку тебе дадут на месте.
Во мне мигнула надежда: может быть, я им понадобился как консультант, а не для выхода? Это было бы еще туда-сюда. Вполне терпимо.
— Ладно.
— Ладно. Едем.
Лазарь Тимофеевич спросил:
— Может, в нашей поедешь? На носилочки приляжешь. Поспишь, пока доедем.
Я не счел нужным отвечать. Сел в свою, за руль.
— Вам сказано, где развернуться. А я уже на ходу. Так что догоняйте, злодеи жизни моей.
И включил зажигание.
Институт
«Скорая» догнала меня уже в городе, за Кольцевой, а еще точнее — не она догнала, а я остановился на проспекте и подождал их. Там, уже без возражений, я пересел в медицинское средство транспорта, а Лазарь Тимофеевич влез за руль моей машины, чтобы отогнать ее ко мне домой и запереть в гараже. Все это было привычно и делалось уже не раз. Подъезжать к нашему Институту на своих колесах или просто приходить пешком от ближайшей остановки троллейбуса или метро мне — и всем таким, как я, любому из состава дрим-команды — было категорически запрещено. Может быть, правило и являлось излишним, возможно, такая секретность вовсе и не требовалась — однако не нами было так заведено, и отменять это правило, похоже, никто не собирался.
Хотя — во всяком случае, на первый взгляд, да и на второй тоже — ничего такого в нашем Институте не было. Собственно, он официально не назывался даже институтом; небольшая пластина рядом с кружевными железными воротами, открывавшими (или, наоборот, закрывавшими) доступ на обширную территорию, окруженную бетонным забором четырех с половиной метров в высоту, была снабжена надписью, недвусмысленно сообщавшей, что здесь расположена нервно-оздоровительная клиника профессора, засл.д. мед. Д. М. Сокольникова. От ворот аккуратно заасфальтированная подъездная дорога вела к белому четырехэтажному зданию, красивому, но слегка испорченному двумя мощными параболами антенн, поднятыми над крышей на решетчатых конструкциях. Наверное, целители нервов нуждались в спутниковой связи с коллегами где-нибудь в другом полушарии — во всяком случае, такое объяснение должно было бы прийти в голову любопытствующему прохожему, окажись он здесь. Правда, прохожих было мало; в Москве, как ни странно, есть еще уединенные уголки, даже и не очень далеко от центра.
…Водитель Петр Игнатьич, приближаясь к воротам, нажал пуговку у себя на щитке и даже не стал тормозить: ворота покорно разъехались и, едва позволив нам проскочить, сомкнулись с негромким лязгом. «Скорая» миновала главный подъезд, не остановилась и у бокового, на котором светилась вывеска «Прием больных». Водитель затормозил только перед гаражом, располагавшимся на хозяйственном дворе за главным зданием. Гараж раскрыл нам свои объятия, мы въехали, и створки затворились за нами.
Только теперь я смог выбраться из машины. Доктор с Васяткой вылезли тоже. Еще один тип в белом халате ждал нас.
— Больной доставлен, — доложил доктор Соколав.
— Вы не спешили, — произнес встречавший суховато.
— Уж как смогли.
— Жаль, что я не улетел на Сахалин, — сказал я. — Была такая идея: искупаться в Тихом океане. У меня отгулы.
— Боюсь, как бы мы не опоздали, — проронил встречавший, никак не отреагировав на мое заявление.
— Приятных сновидений, опер, — бросил вдогонку нам доктор Соколав.
— Увидимся, когда проспишься, — добавил Васятка.
— В темпе, в темпе, — бросил встречавший, старший дрим-инспектор Борич.
Он отворил заднюю дверь гаража.
Мы спустились на несколько ступеней и двинулись по туннелю, соединявшему гараж с главным зданием — и не только с ним. Пройдя туннель, снова преодолели несколько ступеней, на этот раз — вверх. Остановились перед дверью. Борич вложил свою карточку, негромко проговорил: «Борич». На двери мигнула зеленая лампочка, свет потрепетал, загорелся устойчиво. Настал черед моей карточки. Я вложил ее, представился: «Остров». Две зеленых лампочки показали, что идти можно.
Мы вошли в коридор, вряд ли чем-нибудь отличавшийся от всех остальных в заведениях подобного рода. Двери, двери, двери, одни с ручками, другие — без; местами таблички: «Ординаторская», «Старшая сестра», «Врач», «Врач», «Врач», «Сестринская», «Бельевая»… Клиника как клиника, и вряд ли нужны были все предосторожности, с которыми мы уже успели столкнуться. Мы шагали спокойно, обмениваясь редкими словами:
— Отчего тревога — не знаешь?
— Не уполномочен объяснять. Могу только сказать, что не весь синклит в сборе. Только наши, московские. Легаты приглашены на более поздний час. Зато налицо какие-то посторонние.
— Интересно. Что бы это могло означать?
— Хотел бы я сам знать, — пробормотал Борич.
Несколько шагов прошли молча.
— А что готовят? Какой старт?
— Узнаешь, надо полагать.
— Зануда ты, Борич, — прокомментировал я его ответы. — И формалист.
— Ага, — согласился Борич. — Имеет место быть. Но в данном случае я просто ничего не знаю.
Мы подошли к посту дежурной сестры; на сей раз тут сидела Лиза. Мы остановились. Я вздохнул и сказал вполголоса:
— Лизочка, хоть когда-нибудь я увижу вас не в этом халате?
— А в чем бы вы хотели? — поинтересовалась она, таинственно прищурившись.
— Он хотел бы в белье, только чтобы оно валялось где-нибудь по соседству, на ковре, — ответил вместо меня Борич.
— Ни в коем случае! — возразил я. — Белье следует оставлять на пуфике.
— Девушка может прийти к вам, в чем мать родила, залезть под одеяло и проваляться там хоть сутки — а вы и не пошевелитесь! — обиженно заявила Лиза.
— Можно подумать, что вы пытались, — заявил Борич с подозрением в голосе.
— Вам-то откуда знать?
— Лизочка, прелесть моя, — пропел я нежно. — Но ведь я же не каждый раз сплю на работе.
— Нет уж. Вы лучше дайте мне ключ от дома.
— А что, — обрадовался я. — Это мысль. Я подумаю. Но чтобы без обмана. Чтобы не получилось так, что вместо вас моим ключом воспользуется сестра-хозяйка. Или, например, я приду, а вы окажетесь там с Боричем.
Глаза сестрички выразили крайнее возмущение таким предположением, мыслью — но тут же взгляд ее изменился, стал спокойно-сосредоточенным, и обычный наш треп закончился. Потому что на мониторе засветилась разрешительная комбинация.
