— Пожалуйста, проходите в дом, — пригласил их я, но они все продолжали кланяться и оставались на месте. — Синтаро, прошу тебя, поднимайся, бери футон и садись.
— Нет, сэнсэй, — отвечал Синтаро, улыбаясь и кланяясь, — мы и так проявили верх неучтивости, придя сюда. Да, это настоящее нахальство, но у нас просто не было сил терпеть — так хотелось поблагодарить вас, сэнсэй!
— Да входите же! Сэцуко уже, наверное, чай нам готовит.
— Нет, сэнсэй. Мы позволили себе слишком наглый поступок. Правда, сэнсэй. — И Синтаро, повернувшись к брату, быстро шепнул: — Ну что же ты, Ёсио!
Его братец наконец перестал кланяться и нервно на меня глянул, а потом провозгласил:
— Я до конца своей жизни буду вам благодарен, сэнсэй! Каждой клеточкой своего существа я постараюсь оправдать вашу высокую рекомендацию. Клянусь, я не посрамлю вас! Я буду трудиться изо всех сил и добьюсь похвалы своего начальства. Но как бы высоко я в будущем ни поднялся, я никогда не забуду человека, давшего мне возможность ступить на первую ступеньку и начать собственную карьеру!
— Но это, право же, такой пустяк! Вы этой работы вполне достойны.
Мои слова вызвали у обоих яростный протест, и Синтаро сказал брату:
— Довольно, Ёсио.
Мои слова вызвали у обоих яростный протест, и Синтаро сказал брату:
— Довольно, Ёсио. Мы и так отняли у сэнсэя слишком много времени. Но прежде чем мы уйдем, еще раз хорошенько посмотри на человека, который так помог тебе. Нам очень повезло, что у нас такой влиятельный и щедрый покровитель.
— Да?да, правда, — пролепетал его юный брат, не сводя с меня глаз.
— Синтаро, прошу тебя, перестань! Это, наконец, просто нелепо. Пожалуйста, пройдите в дом, и мы отметим это событие, выпьем сакэ…
— Нет, сэнсэй, нам пора и честь знать. Нужно же наконец оставить вас в покое! Мы и без того вели себя нагло, явившись сюда без приглашения и нарушив ваш полуденный отдых. Но желание поблагодарить вас было столь велико, что мы не смогли отложить его ни на минуту.
Их визит, должен признаться, оставил у меня некое приятное ощущение, что кое?чего мне удалось добиться. Это был один из тех редких моментов в нашей вечно занятой и суетной жизни, которая не дает возможности остановиться и оценить сделанное, когда перед тобой внезапно как бы высвечивается весь пройденный путь. А в данном случае я действительно, почти не задумываясь, помог неизвестному молодому человеку подняться на первую ступень отличной карьеры. Еще несколько лет назад это было бы невообразимым, а теперь, оказывается, я достиг, сам того не заметив, столь высокого положения в обществе, что без малейших усилий оказываю подобные услуги.
И все?таки вчера в заведении госпожи Каваками я сказал Синтаро:
— С тех пор слишком многое изменилось. Я теперь на пенсии, какие уж у меня связи!
С другой стороны, я понимал, что Синтаро, возможно, не так уж и заблуждается на мой счет. Реши я это проверить — и, возможно, мне снова пришлось бы удивляться широте собственного влияния. Как я уже говорил, я никогда не представлял себе четко своего положения в обществе.
Если даже Синтаро и проявляет иной раз некоторую наивность в определенных вопросах, в этом нет, во всяком случае, ничего недостойного; сейчас так редко можно найти человека, не отравленного цинизмом и горечью. Нечто обнадеживающее есть все?таки в том, что, заглянув к госпоже Каваками, можно увидеть там Синтаро, сидящего у стойки и рассеянно крутящего в руках шапку — в точности как и в любой из вечеров за последние семнадцать лет. И кажется, что для Синтаро ничто вокруг не изменилось за эти годы. Он все так же вежливо здоровается со мной, словно и до сих пор является моим учеником, и весь вечер, как бы сильно он ни напился, держится в высшей степени учтиво и называет меня исключительно «сэнсэй». Иногда он с жаром неофита даже принимается задавать мне вопросы относительно, скажем, техники или стиля того или иного художника, но истина, увы, заключается в том, что Синтаро давно уже не имеет никакого отношения к настоящему искусству. Несколько лет назад он вплотную занялся иллюстрированием книг, а теперь, насколько я знаю, рисует эскизы пожарных машин. Он целыми днями неустанно трудится в своей мансарде, делая один набросок за другим, но по вечерам, наверное, да еще после нескольких рюмок ему приятно думать, что он все тот же юный художник?идеалист, который когда?то был самым первым моим учеником.
Детские свойства Синтаро нередко давали повод госпоже Каваками подшучивать над ним — была в ее характере этакая стервозность. Недавно, например, во время сильного дождя Синтаро вбежал к ней в бар и принялся выжимать насквозь промокшую шапку прямо над ковриком, лежащим у двери.
— Как вы себя ведете, Синтаро?сан! — прикрикнула на него госпожа Каваками. — Что за ужасные манеры!
На лице Синтаро тут же отразилось такое огорчение, словно он и впрямь совершил нечто ужасное, и он принялся горячо извиняться, чем только подогрел нарочитую язвительность госпожи Каваками.
— Никогда ничего подобного не видела! — продолжала громко возмущаться она.
— Да вы, Синтаро?сан, похоже, ничуть меня не уважаете.
— Довольно, Обасан, хватит с него, — попытался я остановить ее. — Скажите ему, что вы просто пошутили.
— Какие уж тут шутки! Разве можно так вести себя?
И она в итоге довела Синтаро до того, что на него стало жалко смотреть. А в другой раз, бывает, Синтаро абсолютно не сомневается, что над ним просто подшучивают, хотя на самом деле с ним говорят совершенно серьезно. Однажды он поставил госпожу Каваками в весьма неприятное положение, принявшись во всеуслышание рассказывать о каком?то генерале, которого только что казнили как военного преступника:
— Я всегда, с самого детства, восхищался этим человеком! Интересно, чем он занимается сейчас? На пенсии, наверное?
Как назло, в кафе в тот вечер было несколько новых посетителей, и они весьма неодобрительно поглядывали на Синтаро. Госпожа Каваками, озабоченная репутацией своего заведения, подошла к Синтаро и тихо сообщила ему о судьбе, постигшей этого генерала. В ответ Синтаро рассмеялся и громко воскликнул:
— Ну знаете, Обасан, некоторые из ваших шуток уж действительно чересчур!
Невежество Синтаро в таких вопросах зачастую просто поражает, но, как я уже сказал, я не вижу в этом ничего унижающего достоинство и полагаю, что следует быть благодарными за то, что на свете еще существуют люди, не зараженные современным цинизмом. Возможно, именно это качество Синтаро — ощущение того, что он каким?то чудом сумел сохраниться в этом мире, — и делает для меня его общество, особенно в последние годы, все более и более желанным.
Что же до госпожи Каваками, то хоть она и очень старается не попадать под власть нынешнего настроения, но все же сильно сдала за эти несколько военных лет. Перед войной ее еще вполне можно было назвать молодой женщиной, но с тех пор в ней словно что?то сломалось. А если вспомнить, скольких она потеряла на войне, то и удивляться нечему. Да и вести дела ей становится все труднее; ей и самой, должно быть, трудно поверить, что вокруг — тот самый район, где она впервые, лет семнадцать назад, открыла свое крошечное кафе. Ибо от нашего старого «веселого квартала» уже почти ничего не осталось; большая часть прежних конкурентов госпожи Каваками закрыли свои заведения или переехали в другие районы города, да и сама она не раз поговаривала, а не поступить ли и ей так же.
