— Я полгода… как проклятый… — скрипнул зубами Зверев. — Да… Да пошел ты!
Едва не сбив царя плечом, он выскочил из светелки, распахнул дверь, скатился вниз по лестнице, добежал до коновязи.
— Что, что, княже? — Как оказалось, бояре из избранной тысячи ждали его здесь. — Как…
— Пропади оно все пропадом! — с силой рванул ремни сразу обеих подпруг Зверев, запрыгнул в седло и с места пустил коня в галоп.
Наверное, он бы загнал вороного насмерть — но на выезде с Александровской слободы скопилось несколько груженных камышовыми тюками возков, и поневоле пришлось натянуть поводья, медленно пробираться между телегами.
Спохватившись, князь свернул с дороги на узкий наволок, тянувшийся вдоль реки. Он ведь верхом, колеса не завязнут. Пустил скакуна рысью. Торопиться было некуда. Если его не желали видеть при дворе — получалось, он вроде как уволен. Но все равно его цель, хоть и кувырком, через одно место, оказалась выполнена. Казань вошла в состав Руси, и через тридцать лет, согласно жуткому пророчеству Лютобора, не сможет участвовать в тройственной войне против русских земель. Может, тогда и гибели имени русского не случится?
— Нужно глянуть в зеркало Велеса, — пробормотал Зверев. — Нужно. Но свечей-то у меня и нет… — Последние месяцы, проведенные в хлопотах по вполне земным и вещественным делам, заставили его подзабыть об уроках старого колдуна, о зельях, заговорах и предсказаниях. — Впрочем, за пару недель все равно ничего не изменится. Спасибо, хоть голову Иван-царь не снес сгоряча или в тюрьму не посадил. Остальное наладится. Вернусь в Москву, дождусь Пахома с холопами, тогда Лютобора и навещу.
В раздумьях он совсем забыл про дорогу, и темнота застала князя между деревнями. Пришлось спутать уздечкой вороному ноги, а самому, как романтичному мальчишке, глубоко-глубоко забраться в случившийся у дороги стог — чтобы комары не достали. При этом у князя появилась шальная мысль направить к древнему чародею свою спящую душу, но день оказался слишком тяжелым, и он провалился в объятия Морфея куда раньше, чем успел сосредоточиться.
Вечером следующего дня князь Сакульский уже въезжал в ворота своего московского дворца.
Хорошо быть вольным князем — да жизнь обязательно извернется так, что без хомута не оставит. Стараниями ярыги особняк сиял порядком и чистотой. Однако жить в нем все равно никак не получалось. В нем было роскошное иноземное бюро из красного дерева — но не имелось ни бумаги, ни чернил. Были буфеты — не имелось кубков, стояли шкафы — на полках отсутствовало сменное белье, в сундуках не хватало запасной одежды, в погребах — вина и припасов, в трапезной — блюд и тарелок. Каждый день князь совершал для себя небольшое открытие по поводу того, что надлежало еще что-то купить, выбрать, починить. И это не считая того, что лошадям требовался хотя бы навес — а ну, дождь зарядит? Для выстилания двора была нужна солома, для лошадей и постелей — сено, самому князю — баня. Человек он или нет? Не к Кошкину же на помывку напрашиваться!
И так день за днем: хлопоты, хлопоты, хлопоты. Поэтому Зверев не особо удивился, когда в светелке с бюро, где он разбирался со списками покупок, появилась молодая женщина в опрятном малиновом сарафане, надетом поверх полотняной рубахи с вышитыми синей лентой рукавами и синем же платке. У Еремея рук на все не хватало, по дому и двору постоянно бегали десятки помощников и работников.
— Тебе чего, милая? — поднял он голову на звук шагов.
— О милости прошу, княже, — низко поклонилась гостья, взмахнула рукой.
— Чем смогу, помогу такой красавице, — улыбнулся Андрей. — Что случилось?
— Сказывают люди, мясо вяленое, тушеное и иные припасы ты скупаешь. Изрядно, сказывают, амбары по всей Руси опустошил.
— Было дело, — согласился Зверев.
— Просьба у меня к тебе, княже. Понимаю, много тебе надобно, с большими купцами дело имеешь, на мелочи не размениваешься. Однако же… Может, княже, и у меня для нужд своих пять телег товара возьмешь? Там и мясо у меня сушеное, и рыба, и солений много. Издалеча везла, на московский торг надеялась. А тут куда ни заехать, везде серебро спрашивают, и места на торгу начисто поделены.
— То не себе я скупал, милая, то для нужд государевых, — развел руками Андрей.
— То не себе я скупал, милая, то для нужд государевых, — развел руками Андрей. — А от государя я нынче отлучен. В опале. Даже попросить за тебя никого не могу, все от меня, как от чумного, шарахаются. Боятся, царская злость и на них перекинется. Уж извини.
— И ты меня прости за беспокойство, княже, — поклонилась женщина и торопливо выскочила в коридор.
Князь несколько мгновений смотрел ей вслед, пытаясь понять, кого же гостья ему напомнила. Пожав плечами, бросил недочитанные бумаги в бюро, закрыл крышку, поднялся наверх, в ставшую привычной светелку, выглянул в распахнутое из-за августовской жары окно. На дворе стояли пять крытых рогожей возков. Лошади лениво помахивали хвостами, на телегах развалились двое совсем молодых, еще безусых возничих. Хозяйки, видно, не было.
— Прости, княже, что опять тревожу, — окликнули Андрея из-за спины.
— Ничего, — крутанулся Зверев. — Цейтнота у меня пока нет.
Тонкие губы, острый вздернутый носик, щеки с ямочками… Где он все это видел?
— Прости за дерзость, княже, — опять поклонилась гостья. — Но ты, я вижу, волосы не бреешь, траур по кому-то носишь. Тревожусь, Андрей Васильевич… Может, не ведаю я о чем-то?
— Не может быть! — внезапно обожгло Андрея. — Варя?! Ты?! Как ты, откуда? Что же ты молчишь?
— Я бы не тревожила, княже, — потупила она глаза, — да беда у меня такая с товаром. Прямо и не знала, куда податься. Прямо хоть плачь… Люди на тебя и показали.
— Черт с ним, с товаром! — Зверев схватил ее за руки, втащил в светелку, посадил перед собой на стул. — Давай, рассказывай. Как ты живешь, где?
— Я… — Она отвела взгляд и прикусила губу. — Я сына три года тому… родила…
— Сын, — кивнул Зверев. — Я помню, батюшка сказывал. Ты вышла замуж. За какого-то Терентия. Родила сына, потом еще одного…
— Неправда, Андрей Васильевич! — вскинулась женщина. — Сына я родила, а опосля боярин меня замуж за Терентия Мошкарина выдал. Дабы малыш в сиротстве не оставался. И никого второго не рожала, бо старый уж Терентий и ничего ему не надобно. Токмо и хочет, чтобы в дряхлости было кому воды подать и глаза в смертный час закрыть.
— Вот оно как? — хмыкнул Зверев. — Интересная история.
— Нет, батюшке боярину Василию Ярославичу за все спасибо, не оставил, — промокнула уголки глаз гостья. — Терентий мужик зажиточный, промысел у него рыбный хороший, хозяйство. Сытно живем. Опять же боярин надел земельный еще добавил, от оброка освободил, торг самим вести дозволил. Грех жаловаться. Скотины завели втрое, благо выпас есть, поле. К нам ляхов трое прибились, что от призыва Сигизмундова бегают. Приютили, по хозяйству помогают. Ныне же в Москву на торг рискнула отправиться. Сказывали, платят тут зело больше. Так-то оно так, да токмо не попасть сюда в ряды. Либо мзду давай, кою никаким товаром не оправдать, либо здешним купцам все отдавай в полцены. Хуже, нежели в Луках Великих, выходит. Однако же слух был, что князь Сакульский припасы съестные у именитых купцов целыми ладьями покупает. Вот и понадеялась… Однако же отчего у тебя волосы отпущены, княже? По ком траур носишь?
