— Что ты имеешь в виду? — подозрительно спросил юнец. — Конечно, я читал, что армии Древнего Рима использовали коз в качестве…
— Нет-нет-нет, я не о том! С ума сошел? За кого ты меня принимаешь? Поможешь распрячь ваших коняг?
— Новеньким всегда достается самая тяжелая и грязная работа, — понимающе кивнул Орландо. — Пойдем.
Я мысленно погрозил кулаком Хозяину и вылез из фургона. Орландо подтянулся следом. Спрыгнул на землю, поднял голову, жмурясь от солнечных лучей, и кивком указал наверх:
— В кои-то веки хорошая погода. Дожди и слякоть безумно надоели!
Белоснежный Сириус склонялся к закату, просвечивая через тоненькую пелену перистых облаков. Рядом со светилом можно было рассмотреть крохотное, однако хорошо различимое пятнышко звезды-спутника.
— Добро пожаловать на Афродиту, — хмыкнул я. — Ничего необычного в округе не замечаешь?
— Похоже, вас еще ни разу не грабили. — Орландо обвел двор хозяйственным понимающим взглядом и повторил слова фон Цорна: — Богато живете… Не думал, что такие хутора еще сохранились в нашу неспокойную эпоху. Ой, а кто орет?
— Эсмеральда. — Я указал на сарай, где мычала слонопотамша, и злорадно предложил: — Хочешь, покажу?
— Потом, — отмахнулся знаменосец Черной Своры. — Сначала лошади.
Блин, да как же к ним подступиться? Одна половина кусается, другая лягается. Это я испытал на самом себе, подойдя к ближайшей коняге, тащившей за собой пушку. Вообще-то лошадей было две, все в немыслимых переплетениях ремешков и постромков. Едва я взялся за узду, каурая тварь мгновенно прянула головой и цапнула за предплечье длиннющими желтыми зубами. Больно до невероятия.
— Что, лошадей никогда не видел? — бесчувственно фыркнул Орландо. — Ты откуда свалился? Или у вас в Московии все такие?
Я прекрасно понимал, что проблему надо решать и побыстрее. Все-таки фон Цорн и его подчиненные платят нам не только за еду, но и за приличное обслуживание, своего рода автосервис — лошадь, основное средство передвижения, должна быть обустроена с максимальным комфортом, ибо именно от лошадей зависят жизнь и более или менее безопасное существование.
На лошади можно сбежать от погони, отступить с поля боя, она предана хозяину не хуже самой верной собаки, лошадь тащит припасы и оружие…
Но я-то, черт побери, здесь при чем?! Это же чужие лошади, а не мои!
— Прикажете скотинку обустроить?
Я, перенервничав, едва не открыл стрельбу, схватившись за пистолет. Из пустой конюшни внезапно вывалился небритый, толстый и воняющий чесноком дядька в истрепанной шляпе-каталане, кожаных штанах и коричневой рубахе с подвернутым рукавом. За спиной мужика торчали двое парней примерно моего возраста — я сразу подумал, что они являются сыновьями небритого, больно похожи.
Ясно. Хозяин все-таки решил помочь. Эта троица — явление того же порядка, что Брюнхильда, мальчик Ханс, ухаживающий за слонопотамами, и безымянные повара, работающие на кухне. Ура! Мы спасены!
— Да, конечно, — слегка запнувшись, ответил я толстяку, не обратив внимания на то, что говорил он по-русски. — Распрячь, накормить и все такое… Подожди, тебя как зовут?
— Пили бы вы поменьше, хозяин, — понимающе осклабился небритый и подмигнул великовозрастным отпрыскам. — Фридрихом именуют с самого рождения. Неужто Курта с Шульцем не узнаете?
Он указал на здоровенных сыночков, а я нервно кивнул.
— Да, как же, узнаю… В общем, работайте.
Орландо дожидался на крыльце, но я, нашарив в нагрудном кармане полупустую пачку сигарет, закурил и бессильно уселся на ступеньку. Наблюдал за работой Фридриха и потомства. Вот что значит — знать свое дело! Два десятка зубастых и разномастных скотин буквально за пятнадцать минут были освобождены от упряжи и загнаны в конюшню. Одинокие пушки нелепо громоздились средь двора в окружении фургонов.
Маленький Ханс выбрался из Эсмеральдиного сарая и поволок к черному ходу впечатляющий кувшин, наполненный молоком. Из-за дверей хлева выглянул Квазимодо, увидел, что опасности никакой, и деловито затрусил к луже — купаться. Потеснил свинью. Плюхнулся в самую глину и начал с наслаждением тереться боками.
Орландо, не сдвигавшийся с места, глядел то на мою сигарету, то на резвящегося в грязи слонопотамчика. Неизвестно, что его поразило больше.
— Табак? — наконец осведомился белобрысый знаменосец.
— Угу.
— Неужели прямиком из Вест-Индии? Это же безумно дорого! В баварском захолустье не знают, какой нынче год и при этом курят ароматное зелье Нового Света! Почему не трубка, но такая странная палочка?
— Последнее изобретение, — ответил я. — Табачную крошку не забивают в трубку, а заворачивают в тонкую бумагу. Хочешь попробовать?
— Дорого… — повторился Орландо, с завистью глядя на меня. — Во Франкфурте табак по сорок талеров за фунт, и то сырой.
— Бери бесплатно, подарок от фирмы. Мы же не во Франкфурте.
* * *
Остаток дня я посвятил работе с техникой. Пока Дастин и Брюнхильда напряженно возились с кормежкой и обустройством нежданных гостей, я взял кар и съездил в Комплекс. Пошарил на верхних уровнях, обнаружил вполне приемлемый плоский монитор, затем спустился до оружейного склада и прихватил еще две импульсные винтовки. Пригодится. Тем более что Черная Свора, несмотря на вполне серьезные и обоснованные предупреждения Дастина, вела себя крайне непринужденно.
Всего их было двадцать шесть человек. Четырнадцать мужчин, включая Орландо, семь девиц, легкое поведение которых меня обескураживало — среди прекрасной половины Черной Своры присутствовали как и совсем молодые распущенные барышни, так и вполне почтенные тетки тридцати-сорокалетнего возраста.
Четырнадцать мужчин, включая Орландо, семь девиц, легкое поведение которых меня обескураживало — среди прекрасной половины Черной Своры присутствовали как и совсем молодые распущенные барышни, так и вполне почтенные тетки тридцати-сорокалетнего возраста. Именно они и являлись мамашами пятерых детишек в возрасте от года до семи лет, путешествовавших со Сворой. Этакое громадное семейство, причем некоторые даже состояли в законном браке, освященном святой матерью Римской церковью и в одном случае — лютеранским пастором. Пастор тоже имелся — шестидесятилетний благообразный капеллан в оборванной рясе черных бенедиктинских цветов. Батюшка вначале был католическим монахом, потом, как я узнал от непременного Орландо, знакомившего меня со Сворой, перекрестился в лютеранство, потом… В общем, отец Иоганн менял вероисповедание раз восемь или девять, в зависимости от ситуации, однако ничуть не комплексовал по данному поводу.
Из всей разномастной шарашки, ходившей под рукой фон Цорна, я и Дастин прониклись симпатией только к четверым. К самому Альбрехту фон Цорну, человеку простому и незамысловатому, каковые качества выражались во вполне ясных любому человеку понятиях: недалекий, откровенный, преданный, дружелюбный и даже немножко честный. Цорн оказался младшим сыном какого-то безвестного германского барона, не получившим в наследство ни клочка земли, а посему избравшим ремеслом войну. Однако дворянское воспитание и древняя кровь делали свое дело — фон Цорн вовсе не казался напрочь отмороженным громилой, как большинство парней из его компании.
