Жофре всей пятерней расчесал волосы — он до сих пор не оставил эту манеру, хотя уже давно носит короткую стрижку, такую короткую, что ее и причесывать не надо, но дурная привычка, приобретенная в семидесятые, эпоху хиппи, оказалась из числа тех, что остаются с человеком навсегда.
Этот парень так и явился в мэрию на собственную свадьбу: с длинной гривой, в пиджаке, джинсах и без галстука. И когда дурочка Леонор сказала: ты такой красивый, он сморозил очередную глупость: да ладно тебе, я нацепил первое, что попалось под руку. И расчесал волосы пятерней.
У Марии тоже была такая дурная привычка, но у женщины она выглядит более естественно или, вернее, не так бросается в глаза, потому что женщины, полагала Долорс, без конца заняты тем, что поправляют прическу или макияж. Но когда Мария пришла к ней домой, то без конца запускала руку в волосы, так что Долорс невольно обратила на это внимание. Вот уже две недели она ничего не слышала об Антони и стала свыкаться с мыслью, что потеряла его навсегда, даже начала искать новую работу: ходила на переговоры в один книжный магазин и в школу, где требовался учитель литературы. Тогда найти работу было проще, не то что сейчас.
В тот день Леонор сидела дома. Мало того, именно она открыла дверь и впустила незнакомую ей женщину, которая сказала, что хочет видеть ее мать. Как вас представить? — спросила воспитанная дочка. Мария — и ее голос, нервный, взвинченный голос, разнесся по всей квартире, так что Долорс торопливо вышла в прихожую: спасибо, Леонор, оставь нас, пожалуйста.
Мария — и ее голос, нервный, взвинченный голос, разнесся по всей квартире, так что Долорс торопливо вышла в прихожую: спасибо, Леонор, оставь нас, пожалуйста. Та удалилась, дернув плечом, а Долорс пригласила гостью пройти в столовую, но та отказалась: нечего мне делать в вашем доме. Коли так, подумала тогда Долорс, то тебе следовало остаться за дверью и ждать меня там.
Я пришла только сказать, взволнованно начала Мария, чтобы вы не думали, будто одержали победу, дети меня любят и останутся со мной, а ему придется каждый месяц платить мне большие алименты. Она сделала паузу, подбородок у нее дрожал. Вы воспользовались моей доверчивостью и поступили как неблагодарная тварь, и теперь вам прямая дорога в ад. Долорс была слишком ошарашена, чтобы хоть как-то реагировать, она не стала в ответ кричать и поносить незваную гостью, а просто прикусила губу и молча глядела на нее. Она видела, как Мария, пошатываясь, начала спускаться по лестнице, как от волнения больно подвернула ногу, слышала, как громко цокали ее туфли на шпильках, которые жена Антони явно надела не случайно.
Долорс ее понимала. Понимала, что женщина ранена в самое сердце, что ей необходимо напоследок высказаться — так оторванный хвост ящерицы, уже неживой, продолжает конвульсивно дергаться. Она попробовала поставить себя на ее место — на место униженной и брошенной жены, и признала, что, наверное, поступила бы так же, а потому не стала осуждать Марию — не могла, не имела на это права.
Теперь, спустя тридцать с лишним лет, довязывая рукава свитера, который стал чем-то вроде мостика, связывающего ее с настоящим, то есть с нынешней жизнью, Долорс призналась себе: несмотря ни на что, она никого не смогла бы полюбить так, как Мария любила Антони. Потому что любить можно по-разному. И поди разберись, какая именно любовь — настоящая. Возможно, право на существование имеют все ее разновидности, однако в восемьдесят пять лет любовь видится несколько иначе, не такой сложной, гораздо более простой и понятной.
Благодаря этому злополучному визиту Долорс узнала, что Антони ушел от жены.
Жофре вышел из столовой, оставив Марти в полном недоумении. Внук посмотрел на До-лоре, и она сделала жест, который означал «наплюй и забудь», это не тот случай, когда слова отца нужно принимать всерьез. Марти отлично понял бы реакцию Жофре, если бы знал, в чем дело, если бы был в курсе его интрижки с простушкой Моникой. Но он ничего не ведал, поэтому опустил голову и пошел к компьютеру, не спросив на этот раз: бабушка, хочешь поиграть с котом, а она, в свою очередь, не напомнила, потому что у нее много работы, и если не поторопиться, то она не успеет закончить свитер, а это совершенно исключено, это единственное, что сейчас имеет значение.
В какой-то день — вчера, позавчера, неделю назад или когда-то еще — Леонор пошла к врачу за больничным листом. А вернувшись, опять явилась к Долорс как к Стене Плача: я объяснила врачу, что все время плачу, я пришла к мысли, что у меня таким вот образом, через слезы, проявляются какие-то физические неполадки, да, конечно, и с Сандрой несчастье, да и личные дела у меня не ладятся, но все равно это ненормально, я так и объяснила врачу и расплакалась прямо у него на приеме. И знаешь, что он мне сказал, мама? Тут дочь по всем правилам риторики сделала паузу. Долорс вопросительно смотрела на нее, и Леонор торжественно произнесла, будто сообщала нечто из ряда вон выходящее: у меня начался климакс. Долорс удивленно всплеснула руками, потому что видела — именно этого хотела и ждала от нее дочь. Похоже, она очень довольна, что вступила в период менопаузы, словно это удел немногих избранных, гляди-ка, о чем ты, оказывается, мечтала, Леонор, неужели моя дочь такая тормознутая, как сейчас говорят, думала Долорс, но раз та перестала плакать, услышав диагноз врача, значит, горда собой и своим новым состоянием. Он прописал мне таблетки и сказал, что они помогут мне чувствовать себя лучше, закончила Леонор.
Кто эта женщина и чего она хотела, что тут вообще произошло, почему она на тебя кричала? Разве Леонор могла понять, что за спектакль здесь разыгрался? Разве могла постигнуть, что такое всю жизнь любить тайком? Это невозможно, она на это не способна, но Долорс чувствовала, что должна сказать правду, тем более что другого выхода не видела. Видишь ли, дочка, у меня была связь с ее мужем, и не так давно она застала нас вместе. Улыбнувшись, восьмидесятипятилетняя старуха вспомнила, как Леонор, совершенно ошарашенная, охнула и прикрыла рот ладонью. И как потом, повинуясь внутреннему порыву спасти честь матери, повинуясь некоему инстинкту, который сродни чувству самосохранения, она произнесла — не столько спрашивая, сколько утверждая: но ты, конечно, не знала, что он женат.
Он ушел от нее, девочка, так что теперь это не имеет значения. Однако официально они еще женаты, возразила Леонор, когда они разговаривали за ужином, тогда еще не существовало юридического развода и тема эта относилась к разряду болезненных. У Долорс лопнуло терпение: черт возьми, Леонор, не надо все понимать так буквально. Они разъехались, и этого достаточно. И вообще, я ни в чем пока не уверена, он ничего мне не сказал. Леонор продолжала настаивать: но, мама, это просто наглый тип, если затащил тебя в постель, не сказав, что женат. Долорс сказала: хватит, дочка, достаточно, я не в настроении, оставь меня в покое.
Вот сын начальника Леонор, тот, с пирсингом на предмете мужской гордости, ясное дело, не женат, но уж точно помолвлен с девушкой, на которой в скором времени женится. Он следует своим инстинктам, и отсутствие комплексов привело его в постель и к Леонор, и к Глории, чтобы попрактиковаться в искусстве доставлять удовольствие женщине. От Леонор мальчик мало что узнал, потому что она из тех, кто и сам ничего не предпринимает, и другим не позволяет, но уж у Глории он наверняка почерпнул массу интересных вещей. Он такой бесстыдник, откровенничала дочь с Глорией, совершенно не стесняясь.
