С того дня нить, соединявшая этих двух женщин, стала неразрывной.
Так вот, Мирейя не так давно рассказывала, что ее внучка жила с родителями почти до тридцати лет. Вроде бы не так уж и много — всего тридцать, но с возрастом понимаешь, что время бежит ужасно быстро. Это в молодости кажется, что времени еще полно и оно никогда не закончится. На самом деле годы бегут, не успеешь оглянуться, как их уже и след простыл, а ты за каждодневной суетой этого не видишь. Ход времени замечаешь, только когда смотришь в зеркало и удивленно спрашиваешь себя: а это кто, и оказывается, что это — ты. Сколько тебе лет, Мирейя? Семьдесят восемь? Восемьдесят? Наверное, так. Теперь, когда у обеих проблемы со здоровьем, они видятся не очень часто. Вчера дочь Мирейи привозила мать к ним в гости. А вот Леонор ее никуда не вывозит. Нельзя сказать, чтобы Долорс так уж горела желанием, не будем притворяться, нет — и не надо. Когда приезжает Тереза, то, если не торопится, выходит с ней погулять на минуточку. «На минуточку» — это, считай, ничего, только спуститься, дойти до угла и вернуться, чувствуя себя так, словно пару километров прошла. Выпрямиться и полностью наступить на ногу вам не удастся, конечно, а потому ходите так, как можете, говорил врач. И, как только видел ее, спрашивал: ну как, ходите, и Долорс то ли кивала, то ли мотала головой, чтобы было не очень понятно, что она имеет в виду, тогда Леонор разъясняла: моя сестра выводит маму погулять по воскресеньям, потому что среди недели никто из нас не может. Врач был не очень доволен таким ответом, это было видно, и напоминал: хорошо, делайте гимнастику, вот надоеда, опять пристает с этой гимнастикой, ногу вверх — ногу вниз, распрямить — согнуть, одно слово — зануда, как говорит Сандра.
В книжной лавке она, ясное дело, все время проводила на ногах, еще бы, ей и в голову не приходило присесть, когда в магазине бывали посетители, разве что когда разбирала присланный товар или наклеивала ценники, но это случалось не слишком часто, в основном Долорс стояла за прилавком. Продавала книги. Книги, книги, жизнь, заполненная книгами, — чего еще она могла себе пожелать. Антони дал ей кое-какие инструкции и советы, потом сказал: остальное придет с опытом, не волнуйся, никто тебя не подгоняет. Долорс и не волновалась, через пару недель ей уже практически не требовалась помощь ни Антони, ни его сотрудников. Ничего себе, восхищенно сказал он, ты с ходу включилась в работу. Это потому, что мне здесь очень нравится, Антони. Очень. Внезапно он посмотрел на нее так, как когда-то смотрел в своем доме, и произнес: я подумал… может быть, ты как-нибудь поможешь мне с кассой… вечером, после закрытия. Если сможешь, конечно.
К счастью или к несчастью, мы редко говорим действительно то, что чувствуем, если это вправду сильное чувство. Обычно же маскируем правду разными другими вещами, которые помогают нам преодолеть робость, произносим только то, на что решаемся, и — все, однако наши глаза говорят иное. Глаза Антони говорили не о кассе и не о деньгах.
И глаза Долорс тоже, хотя губы произнесли: конечно, я помогу тебе посчитать выручку. Прямо завтра.
Мы можем бороться с дурными инстинктами, уничтожать их, словно сорняки, однако от себя самих не уйдешь. Пытаться сделать это — большая ошибка, ведь в итоге ты неизбежно окажешься там, откуда бежал. Антони и Долорс снова встретились, и это уже были два совсем других человека, но запах запрещенных книг вновь вернул их к истокам. Все то, что стояло между старыми книгами в его доме и книгами в магазине, — эти тринадцать или четырнадцать лет — потерянное время. Нет, не так, время не может быть потерянным, все для чего-то служит, к чему-то ведет, чему-то учит. Провал во времени — так будет точнее.
Ладно, надо учитывать, что это зимний свитер, так что ворот сделаем круглым и достаточно узким. Конечно, современные девочки норовят оголиться даже зимой, однако Долорс не хочет, чтобы внучка подхватила простуду, а Леонор бы потом сердилась и говорила: где была твоя голова, ты сама когда-нибудь ходила полуголая зимой? А вот и она, легка на помине. Точно. Теперь Долорс безошибочно определяла, кто пришел, еще до того, как тот открывал рот, — просто по звону ключей или звуку шагов. Раньше она сама с собой играла в угадайку и вела счет: один — ноль, два — ноль, а, нет, ошиблась, значит, два — один, и так до десяти. Сейчас она уже так не развлекается, потому что результат всегда один и тот же: десять — ноль, никакого интереса.
Однако сегодня дочь пришла с какой-то женщиной, моложе, чем она, и провела ее в столовую.
— Здравствуй, мама, я хочу представить тебе Глорию. Глория, это моя мама.
— Добрый вечер, — произносит та и протягивает руку.
Долорс улыбается и тоже дает руку — ту, что не трясется, и, поскольку женщина не выказывает ни тени удивления, понимает, что Леонор уже объяснила ей, что мать не может говорить. Эта Глория сильно накрашена и совсем лишена обаяния, вот уж у кого на самом деле физиономия мартышки, — смеется про себя старуха. Где ты ее откопала, Леонор? Из разговора, который женщины вели, сидя на диване, Долорс поняла, что они работают вместе. Со своего места старуха отлично слышала все, о чем они говорили, понизив голос, хотя могли бы этого и не делать — ведь они считали ее глухой. Время от времени Леонор, бросив быстрый взгляд на Глорию, делала жест, который должен был означать: не беспокойся, мать все равно ничего не слышит.
Отчего дочь считает ее совсем выжившей из ума? Несколько раздраженная, Долорс навострила уши. Вообще, конечно, неприлично слушать чужие разговоры, но тогда ей только и остается, что заткнуть уши ватой. К тому же слушать, о чем говорят другие, это единственное доступное ей развлечение. Пусть Господь простит мне этот небольшой грешок, подумала она и подняла глаза к потолку, словно надеялась, что будет услышана. В конце концов, отбросив все сомнения, она расположилась внимательно слушать, а руки сами вывязывали ворот свитера, и Долорс уже не обращала внимания ни на петли, ни на что другое — потом наверняка придется распускать. Однако разговор стоил того.
Леонор начала говорить первой, очень-очень тихо, так что надо было напряженно вслушиваться, чтобы не потерять нить разговора.
— Я словно живу во второй раз. А думала, что в моем возрасте уже все кончено.
— А я тебе что говорила! Со мной тоже такое было, и уверяю тебя, что в выигрыше вы оба: у тебя — опыт, у него — молодость.
— Верно. Какое у него тело, слушай, какое тело, если б ты видела…
Обе смеются. Долорс поражена — похоже, речь идет о сыне директора фирмы, на которого, как она подозревала, запала дочь, однако так непривычно видеть Леонор в роли женщины, потерявшей от страсти голову, вот это сюрприз!
— Хочешь чего-нибудь холодненького? Есть кока-кола, пиво, лимонад…
— Если только стакан воды.
Я схожу с тобой.
Они уходят на кухню, продолжая болтать, однако теперь Долорс уже ничего не может разобрать. Ну и парочка, Леонор нашла себе хорошую подружку — из тех, кто слушает и уверяет, что все сохранит в тайне, и действительно никому ничего не скажет до того момента, пока не поссорится с тобой, вот тут-то о твоем секрете узнают все, потому что бывшая подружка постарается. Но бесполезно предостерегать дочь, таков закон жизни, более того, дочери это пойдет на пользу, все эти интриги для нее в новинку, у нее никогда не было ни близких подруг, ни своей компании, поскольку с работы дочь сломя голову неслась домой, чтобы успеть все приготовить к приходу Жофре. А тот приходил поздно, заработавшись в своей школе с учениками, точнее — с Моникой, этой малолеткой. Ни капли целомудрия.
