— Превосходная, — ответил Харри. — Прямо тебе в затылок. Опусти оружие, я сказал.
— А откуда мне знать, что вы вооружены, Харри? Револьвер-то ваш у меня.
— У меня тот, что принадлежал коллеге. — Харри видел, как палец лег на спуск. — Джеку Халворсену. Которого ты зарезал на Гётеборггата.
Человек перед ним оцепенел.
— Джеку Халворсену, — повторил Станкич. — Почему вы решили, что это был я?
— Твоя ДНК в рвоте. Твоя кровь на его пальто. И свидетель, который стоит перед тобой.
Станкич медленно кивнул:
— Понимаю. Я убил вашего коллегу. Но если вы так думаете, то почему еще не пристрелили меня?
— Потому что мы разные, ты и я, — сказал Харри. — Я не убийца, а полицейский. Так что, если ты сейчас положишь револьвер, я заберу только половину твоей жизни. Ровно двадцать лет. Выбирай, Станкич. — Мышцы плеч у Харри уже начали болеть.
— Tell him! [57]
Харри понял, что Станкич крикнул это Юну, только когда Юн как бы очнулся.
— Tell him!
Кадык у Юна ходил вверх-вниз, точно поплавок.
— Юн? — сказал Харри.
— Я не могу…
— Он вас застрелит, Юн. Говорите.
— Не знаю, чего вам от меня надо…
— Послушайте, Юн. — Харри не сводил глаз со Станкича. — Ни одно слово, сказанное вами под дулом револьвера, нельзя использовать в суде против вас. Понимаете? Как раз сейчас вы ничего не теряете.
Твердые гладкие стены помещения отозвались неестественно резким и громким эхом движущихся металлических деталей и пружин, когда человек в смокинге взвел курок.
— Подождите! — Юн выставил руки вперед. — Я все расскажу.
Через плечо Станкича он перехватил взгляд полицейского. И понял, что тот все знает. Возможно, уже давно. Полицейский прав: он ничего не теряет. Что бы ни сказал, против него это не используешь. А самое странное — он хотел рассказать. По сути, только этого и хотел.
— Мы стояли возле машины и ждали Tea, — начал Юн. — Полицейский слушал сообщение с мобильного ответчика. Я уловил, что оно от Мадса. И все понял, когда полицейский сказал, что это признание и ему надо связаться с вами. Понял, что меня вот-вот изобличат. У меня был Робертов складной нож, и я среагировал инстинктивно.
Он воочию видел, как пробовал заблокировать руки полицейского за спиной, но тот сумел высвободить одну и прикрыть горло. Юн пырял и пырял ножом эту руку, но до шейной артерии добраться не мог. В ярости он швырял полицейского из стороны в сторону, как тряпичную куклу, и все пырял, пырял, пока нож не вошел в грудь, тут полицейский судорожно вздохнул и обмяк. Он поднял с земли его мобильник, сунул в карман. Оставалось нанести последний удар.
Оставалось нанести последний удар.
— Но Станкич помешал? — спросил Харри.
Юн уже взмахнул ножом, чтобы перерезать бесчувственной жертве горло, когда услышал крик на чужом языке, поднял голову и увидел, что к ним бежит человек в синей куртке.
— У него был пистолет, и мне пришлось бежать, — сказал Юн, чувствуя, как признание очищает его, освобождает от бремени. Увидел, как Харри кивнул, увидел, что белокурый великан понял его. И так растрогался, что горло перехватило от слез, когда он продолжил: — Он выстрелил, когда я вбежал в подъезд. И чуть не попал. Чуть меня не убил, Харри. Он сумасшедший киллер. Вы должны застрелить его, Харри. Мы должны схватить его, вы и я… мы…
Он увидел, как Харри медленно опустил револьвер и сунул его за пояс брюк.
— Что… что вы делаете, Харри?
Великан-полицейский застегнул пальто.
— Ухожу в рождественский отпуск, Юн. Спасибо за рассказ.
— Харри! Подождите…
Уверенность в том, что сейчас произойдет, за секунду-другую высушила его горло и рот, он с трудом выдавил:
— Мы можем поделить деньги, Харри. Слушайте, можно ведь поделить на троих. И никто ничего не узнает.
Но Харри уже повернулся и по-английски сказал Станкичу:
— Думаю, в сумке достаточно денег, чтобы многие из «Интернационаля» построили дома в Вуковаре. А мама твоя, возможно, пожертвует немного апостолу в соборе Святого Стефана.
— Харри! — Крик Юна звучал как предсмертный крик. — Все люди заслуживают нового шанса, Харри!
Полицейский, уже взявшись за ручку двери, остановился.
— Загляни в свое сердце, Харри. Ты наверняка найдешь частицу прощения!
— Проблема в том… — Харри потер подбородок. — Я прощением не занимаюсь.
— Что? — Юн опешил.
— Спасение, Юн. Избавление. Вот мое дело. Мое тоже.
Когда Юн услышал, как дверь за Харри с металлическим щелчком закрылась, увидел, как человек в смокинге поднял револьвер, и уставился в черную глазницу дула, ужас обернулся физической болью, и он уже не понимал, кто кричит — Рагнхильд, он сам или кто-то другой. Но перед тем как пуля пробила ему лоб, Юн Карлсен сформулировал вывод, к которому шел долгие годы сомнений, стыда и отчаянных молитв: ни криков, ни молитв никто не слышит.
Часть 5
ЭПИЛОГ
Глава 35
Вина
Харри вышел из подземки на Эгерторг. Настал малый сочельник,[58] и народ спешил мимо в поисках последних подарков. И все же казалось, на город уже низошел рождественский покой. Об этом свидетельствовали лица людей, улыбавшихся удовлетворенно, поскольку они успешно завершили подготовку к Рождеству, или же устало и смиренно. Мужчина в комбинезоне-дутике медленно прошагал мимо, покачиваясь, усмехаясь и выпуская из круглых розовых щек морозный пар. Правда, заметил Харри и лицо, полное отчаяния. Бледная женщина в тонкой черной кожаной куртке с дырой на локте, переминаясь с ноги на ногу, стояла у стены возле мастерской часовщика.
Молодой человек за прилавком оживился при виде Харри, поспешил отпустить клиента, которым занимался, и исчез в подсобке. Вернулся он с дедовскими часами, гордо положил их на прилавок.
— Ходят! — сказал Харри, приятно удивленный.
— Все можно починить, — ответил молодой человек. — Только заводите аккуратно, не перетягивайте пружину. Механизм — штука чувствительная. Попробуйте завести, сами почувствуете.
Харри принялся заводить часы, ощущая трение металла о металл и сопротивление пружины, и вдруг заметил, как взгляд молодого часовщика оцепенел.
— Простите, — сказал он, — можно спросить, откуда у вас эти часы.
— От деда, — ответил Харри, удивленный неожиданным благоговением в голосе собеседника.
— Не эти. Вот эти . — Часовщик указал на запястье Харри.
— Их я получил в подарок от прежнего начальника, когда он уходил от нас.
— Н-да… — Молодой человек наклонился к Харрину левому запястью, внимательно разглядывая часы. — Без сомнения, не подделка. Щедрый подарок, ничего не скажешь!
— Вот как? А что в них необычного?
Часовщик недоверчиво посмотрел на Харри:
— Вы правда не знаете?
Харри покачал головой.
— Это «Ланге-один Турбийон» фирмы «А. Ланге и сыновья». На задней крышке вы найдете серийный номер, который скажет, сколько экземпляров таких часов было выпущено. Если мне не изменяет память, их сто пятьдесят. У вас на руке одни из самых шикарных часов, какие когда-либо изготовлялись. Конечно, большой вопрос, насколько благоразумно носить их. Строго говоря, при нынешней рыночной стоимости эти часы лучше держать в банковском сейфе.
— В банковском сейфе? — Харри посмотрел на непримечательные с виду часы, которые несколько дней назад выбрасывал в окно. — Выглядят они не слишком изысканно.
— В том-то и дело. Их выпускали только с обычным черным кожаным ремешком, с серым циферблатом, ни брильянтов, ни грамма золота. Хотя то, что выглядит как заурядная сталь, на самом деле платина. Однако главная их ценность — инженерное ремесло, доведенное до уровня высочайшего искусства.
