Какой-то человек в мундире вышел вперед, судя по всему, приветствовал собравшихся и сказал что-то еще, побудившее зал встать. Он тоже встал, глядя на окружающих, которые молча склонили голову. Должно быть, кто-то умер. Потом человек в мундире произнес еще несколько слов, и все сели.
Затем наконец-то поднялся занавес.
Харри стоял в темноте за кулисой, глядя, как занавес скользит вверх. Свет рампы не позволял ему видеть публику, но она была там, дышала словно огромный зверь.
Дирижер взмахнул палочкой, и хор Ословского 3-го корпуса запел псалом, который Харри слышал в Храме:
Стяг спасенья развевайся,
Священный поход начался.
— Извините, — послышалось за спиной.
Харри обернулся и увидел молодую женщину в очках и наушниках.
— Что вы здесь делаете? — спросила она.
— Полиция, — ответил Харри.
— Я помощник режиссера. Будьте добры, не стойте на дороге, вы мешаете.
— Я ищу Мартину Экхофф, — сказал Харри. — Она здесь?
— Она вон там. — Помреж кивнула на хор.
Харри тотчас увидел Мартину. Она стояла в заднем ряду, на самой верхней ступеньке, и пела с серьезным, чуть ли не страдальческим выражением на лице. Словно пела об утраченной любви, а не о борьбе и победе.
Рядом с ней Рикард. В отличие от Мартины на его губах играла блаженная улыбка. И лицо сейчас, когда он пел, было совсем другим. Ни следа замкнутости и робости, глаза у парня сияли, он, похоже, всей душой верил в то, о чем пел, верил, что весь мир вместе с ними будет служить во имя Господа делу милосердия и любви к ближнему.
К своему удивлению, Харри заметил, что пение и текст не оставили слушателей равнодушными.
Когда они закончили, сорвали аплодисменты и направились за кулисы, Рикард изумленно взглянул на Харри, однако промолчал. А Мартина, заметив его, опустила взгляд и хотела обойти его стороной, но Харри оказался проворнее и заступил ей дорогу:
— Даю тебе последний шанс, Мартина. Пожалуйста, не отвергай его.
Она тяжело вздохнула:
— Я же сказала, что не знаю, где он.
Харри схватил ее за плечи, яростно прошептал:
— Ты пойдешь под суд как соучастница. Тебе вправду хочется доставить ему такую радость?
— Радость? — Она устало улыбнулась. — Там, куда он попадет, радостей нет.
— А как же псалом, который ты только что пела? «Кто милосердья полон и грешнику подлинный друг». Это ничего не значит, Пустые слова?
Она не ответила.
— Я понимаю, это ведь потруднее, чем то прощение, какое ты, любуясь собой, раздаешь в «Маяке». Беспомощный наркоман, обворовывающий безымянных людей, чтобы утолить неодолимую жажду, — разве он сравнится с прощением, дарованным человеку, действительно в нем нуждающемуся? Настоящему грешнику, которому прямая дорога в ад?
— Перестань. — В ее голосе дрожали слезы, когда она попыталась оттолкнуть его в сторону.
— Ты еще можешь спасти Юна, Мартина. Дать ему новый шанс. И себе тоже.
— Он к тебе пристает, Мартина? — Рикард.
Харри сжал правую руку в кулак, приготовился, не отрывая взгляда от глаз Мартины, мокрых от слез.
— Нет, Рикард, — сказала она. — Все хорошо.
Харри, по-прежнему глядя на нее, услышал удаляющиеся шаги. Go сцены донеслись звуки гитары. Потом фортепиано. Харри узнал песню. Он слышал ее в тот вечер на Эгерторг. И по радио в Эстгоре. «Morning Song».
Кажется, с тех пор прошла целая вечность.
— Они оба погибнут, если ты не поможешь мне положить этому конец, — добавил Харри.
— Почему ты так говоришь?
— Потому что Юн в пограничном состоянии, им движет бесконтрольная ярость. А Станкич ничего не боится.
— Хочешь внушить мне, будто изо всех сил стараешься спасти их, потому что такая у тебя работа?
— Да. И потому, что я обещал матери Станкича.
— Матери? Ты говорил с его матерью?
— Я поклялся, что постараюсь спасти ее сына. Если я не остановлю Станкича сейчас, его застрелят. Как того парня на контейнерном складе. Поверь мне.
Харри посмотрел на Мартину, потом повернулся и пошел прочь. Он был уже возле лестницы, когда за спиной раздался ее голос:
— Он здесь.
Харри оцепенел.
— Что?
— Я отдала Станкичу твой билет.
В тот же миг на сцене вспыхнул свет.
Силуэты сидящих впереди резко проступили на фоне каскадов яркого света. Он съехал поглубже в кресле, осторожно поднял руку, положил короткий ствол на спинку кресла перед собой, так что свободно мог выстрелить в спину человека в смокинге, слева от Tea. Он выстрелит дважды. Потом встанет и, если надо, выстрелит в третий раз. Но уже знал, что такой нужды не будет.
Спуск вроде куда мягче, чем днем, но это из-за адреналина. Так или иначе, он больше не боялся. Спуск уступал нажиму пальца, достиг точки, где сопротивление прекращается, полмиллиметра ничейной полосы, можно расслабиться, а палец продолжает нажим, возврата нет, теперь все отдано во власть неумолимых законов и случайностей механики.
Человек в смокинге, в спину которого скоро ударит пуля, повернулся к Tea, что-то сказал.
В ту же секунду мозг отметил две вещи: Юн Карлсен, как ни странно, в смокинге, а не в форме Армии спасения, и физическое расстояние между Tea и Юном до странности велико. В концертном зале с громкой музыкой влюбленные склонились бы поближе друг к другу.
Мозг отчаянно пытался повернуть вспять уже начатое движение, нажим указательного пальца на спуск.
Грянул гром.
От оглушительного грохота у Харри зазвенело в ушах.
— Что? — крикнул он Мартине, стараясь перекрыть внезапный гром ударных и на миг совершенно оглохнув.
— Он сидит в девятнадцатом ряду, в трех рядах за Юном и премьер-министром. Место двадцать пятое. В середине. — Она попыталась улыбнуться, но губы слишком сильно дрожали. — Я добыла для тебя самый лучший билет, Харри.
Харри посмотрел на нее. А в следующую секунду бегом устремился прочь.
Юн Карлсен заставлял ноги двигаться к перрону Центрального вокзала в быстром темпе, но спринтером он никогда не был. Автоматические двери, испустив затяжной вздох, закрылись, и серебристый поезд, направлявшийся в аэропорт, тронулся. Опоздал. Юн со стоном поставил чемодан, скинул с плеча рюкзачок и плюхнулся на одну из дизайнерских скамеек на перроне. Черную сумку он держал на коленях. Следующий поезд через десять минут. Ничего страшного, время у него есть. Сколько угодно, целое море. Лучше бы даже иметь его чуток поменьше. Он смотрел в черный зев туннеля, откуда появится следующий поезд. Когда София ушла и он на рассвете все-таки заснул в Робертовой квартире, ему приснился сон. Дурной сон, где на него неподвижно смотрел глаз Рагнхильд.
Он взглянул на часы.
Концерт уже начался. А бедняжка Tea без него, в полном недоумении. Как и все остальные, кстати говоря. Юн подышал на руки, но мороз так быстро остудил влажный воздух, что руки еще больше замерзли. Все правильно, иначе он поступить не мог. Обстоятельства осложнились, вышли из-под контроля, оставаться здесь слишком рискованно.
Сам виноват, наделал ошибок. Ночью потерял самообладание с Софией, а ведь должен был это предвидеть.
Напряжение требовало выхода. Рассвирепел он оттого, что София принимала все без слова, без звука. Только смотрела на него отрешенным, замкнутым взглядом. Как бессловесный жертвенный агнец. И он ударил ее по лицу. Кулаком. Кожа на костяшках пальцев лопнула, и он ударил снова. Сглупил. Чтобы не видеть, прижал ее лицом к стене и только после эякуляции сумел успокоиться. Слишком поздно. Глянув на нее, когда она уходила, он понял, что на сей раз объяснениями вроде «налетела на дверь» или «упала, поскользнувшись на льду» родители не удовольствуются.
Второй причиной, принудившей его к отъезду, стал вчерашний безмолвный звонок. Он проверил, откуда звонили. Оказалось, из загребской гостиницы. Из «Интернационаля». Непонятно каким образом они выяснили номер его мобильника, он же нигде не зарегистрирован. Зато понятно, что это означает: хотя Роберт мертв, они считают заказ невыполненным. У него-то был совсем другой расчет, и он недоумевал. Возможно, они пошлют в Осло нового исполнителя. Стало быть, надо уезжать.
