«Два миллиона? — Мадс аж задохнулся. — За… за согласие продать?»
«Только если продажа состоится, разумеется. No cure, no рау ».[27]
«Все равно сумма безумная», — запротестовал сын.
Не глядя на него, свекор ответил: «Безумие тут только в одном, а именно в том, что оказалось возможно сократить фамильное состояние, когда все было на подъеме».
Мадс Гильструп дважды открыл и закрыл рот, беззвучно, как рыба в аквариуме.
«У этого консультанта не хватит духу торговаться о цене, если он сочтет первое предложение слишком низким, — сказал свекор. — Надо нокаутировать его с первого удара. Два миллиона. Что скажешь, Рагнхильд?»
Рагнхильд медленно кивнула, устремив взгляд в окно, потому что была не в силах смотреть на мужа, который, повесив голову, сидел в тени, куда не достигал свет настольной лампы.
Юн Карлсен уже сидел за столиком и ждал, когда она вошла в ресторан. Выглядел он меньше, чем ей запомнилось, наверно, оттого, что был не в форме, а в мешковатом костюме, купленном, скорее всего, во «Фретексе». А может, чувствовал себя неловко в фешенебельном ресторане. Вставая, чтобы поздороваться с нею, он опрокинул вазу с цветами. Сообща они спасли цветы, и оба рассмеялись. Потом поговорили о том о сем. Когда он спросил, есть ли у нее дети, она только покачала головой.
Есть ли дети у нее? Нет. Так, но, может, у него есть… Нет-нет.
Мало-помалу разговор зашел о недвижимости Армии спасения, но она заметила, что аргументирует без обычного азарта. Он вежливо улыбался, потягивая вино. Она увеличила предложение на десять процентов. Он покачал головой, по-прежнему улыбаясь, и сделал ей комплимент по поводу ожерелья, которое выгодно оттеняло ее кожу.
«Подарок мамы», — непринужденно солгала она. И подумала, что вообще-то он смотрит на ее глаза. На голубые радужки и чистые белки.
Предложение о личном вознаграждении в размере двух миллионов она сделала между горячим и десертом. Посмотреть ему в глаза ей не удалось, потому что он молча глядел в бокал с вином, только внезапно побелел как мел.
В конце концов он тихо спросил: «Это ваша собственная идея?»
«Моя и моего свекра». Она заметила, что дыхание у нее участилось.
«Алберта Гильструпа?»
«Да. Кроме нас двоих и моего мужа, больше никто об этом не узнает. Для нас чревато не меньшим ущербом, чем… чем для вас, если информация просочится».
«Я что-то сказал или сделал?»
«Простите?»
«Что дало вам и вашему свекру повод думать, будто я соглашусь на сребреники?»
Он поднял взгляд, и Рагнхильд почувствовала, что краснеет. Впервые за много лет.
«Откажемся от десерта?» Он взял салфетку с колен, положил на стол рядом с тарелками.
«У вас есть время подумать, прежде чем дать ответ, Юн, — пробормотала она. — Подумать о себе. Ведь это шанс осуществить мечты».
Слова фальшью резанули даже ее собственное ухо.
Ведь это шанс осуществить мечты».
Слова фальшью резанули даже ее собственное ухо. Юн сделал официанту знак принести счет.
«И какие же это мечты? Мечты стать коррупционером, мерзким отступником? Разъезжать в шикарном автомобиле, меж тем как все человеческое в тебе лежит в руинах. — Его голос дрожал от гнева. — Такие у вас мечты, Рагнхильд Гильструп?»
Она не сумела ответить.
«Я слепец, — сказал он. — Знаете, когда я вас увидел, я думал, что… что вижу совсем другого человека».
«Вы увидели меня», — прошептала она, чувствуя, что ее охватывает дрожь, та же, что в лифте.
«Что?»
Она продолжала, уже громче: «Вы увидели меня. А сейчас я вас оскорбила. Мне очень жаль».
Повисло молчание, и ей казалось, будто она погружается в воду, где чередуются холодные и горячие слои.
«Давайте забудем все это, — сказала она, когда подошедший официант выхватил карточку у нее из рук. — Это не важно. Для нас с вами. Пойдемте в парк, погуляем».
«Я…»
«Пожалуйста!»
Он с удивлением смотрел на нее.
В самом деле?
Как этот взгляд — он же видел всё — мог удивиться?
Рагнхильд Гильструп глядела в окно холменколленской виллы на темный прямоугольник далеко внизу. Фрогнерпарк. Там началось это безумие.
Минула полночь, автобус запаркован в гараже, и Мартина чувствовала приятную усталость, но и удовлетворение. Она стояла на тротуаре возле Приюта, на узкой темной Хеймдалсгата, ждала Рикарда, который пошел за машиной, как вдруг за спиной хрустнул снег.
— Привет.
Она обернулась, сердце замерло — в свете единственного уличного фонаря виднелся силуэт крупной фигуры.
— Не узнаёте?
Сердце стукнуло раз. Другой. Третий, четвертый. Она узнала голос.
— Что вы здесь делаете? — спросила она, надеясь, что по голосу не слышно, как она испугалась.
— Узнал, что сегодня вечером вы работаете в автобусе и что около полуночи его паркуют здесь. В деле, как говорится, произошел сдвиг. Я кое о чем поразмыслил. — Он стал так, чтобы свет падал ему на лицо, которое выглядело жестче и старше, чем ей запомнилось. Странно, как много всего можно забыть за сутки. — И у меня возникли вопросы.
— Не терпящие отлагательства? — спросила она, улыбнулась и заметила, что лицо полицейского смягчилось.
— Вы кого-то ждете? — спросил Харри.
— Да. Рикард отвезет меня домой.
Она взглянула на сумку на плече полицейского. Сбоку надпись «ЙЕТТА», но на вид до того старая и изношенная, что к модному ретро отношения никак не имеет.
— Вам надо купить новые стельки для кроссовок, которые у вас в сумке, — сказала она.
Он недоуменно посмотрел на нее.
— Не надо быть Жаном Батистом Гренуем, чтобы учуять запах, — сказала она.
— Патрик Зюскинд. «Парфюмер».
— Читающий полицейский.
— Солдат Армии спасения, читающий об убийствах. Что, увы, возвращает нас к моему делу.
Перед ними остановился «Сааб-900». Боковое стекло беззвучно скользнуло вниз.
— Едем, Мартина?
— Минутку, Рикард. — Она обернулась к Харри: — Вам куда?
— В Бишлет. Но я…
— Рикард, не возражаешь подбросить Харри до Бишлета? Ты ведь тоже там живешь.
Рикард всмотрелся в темноту и уныло сказал:
— Конечно.
— Идемте. — Мартина протянула Харри руку.
Он с удивлением взглянул на нее.
— Ботинки скользкие, — шепнула девушка, схватив Харри за руку, и почувствовала, как эта сухая, теплая ладонь стиснула ее руку, словно опасаясь, что она упадет сию же минуту.
— Ботинки скользкие, — шепнула девушка, схватив Харри за руку, и почувствовала, как эта сухая, теплая ладонь стиснула ее руку, словно опасаясь, что она упадет сию же минуту.
Рикард вел машину осторожно, поглядывая поочередно то в боковое зеркало, то в зеркало заднего вида, будто ждал нападения.
— Я вас слушаю, — сказала Мартина, сидевшая впереди.
Харри откашлялся.
— Сегодня стреляли в Юна Карлсена.
— Что? — невольно вырвалось у Мартины.
В зеркале Харри перехватил взгляд Рикарда и спросил:
— Вы уже слышали?
— Нет, — ответил тот.
— Кто… — начала Мартина.
— Мы не знаем.
— Но… и Роберт, и Юн. Это как-то связано с семьей Карлсен?
— Думаю, мишенью все время был только один, — сказал Харри.
— В смысле?
— Киллер отложил отъезд. По-моему, он обнаружил, что застрелил не того. Умереть должен был не Роберт.
— Не Ро…
— Вот почему мне нужно поговорить с вами. Думаю, вы можете дать ответ, правильна ли моя версия.
— Какая версия?
— Что Роберт погиб, так как на свою беду подменил Юна на дежурстве на Эгерторг.
Мартина обернулась, ошеломленно воззрилась на Харри.
