Они проходили над отверстиями — морщинистыми вкраплениями в теле аванка, которые вдруг непонятно почему увеличивались в размерах, разверзались дырами с ровными краями, пульсирующими туннелями, которые уходили внутрь животного, выстланные ячеистыми оболочками — каждая ячея размером с человека.
«Ктенофор» плыл над шкурой аванка, как пылинка.
— Боги милостивые, что же мы делаем? — прошептал Иоганнес.
Круах Аум наспех делал наброски и записи, а Иоганнес взирал на животное, которое он помог вызвать.
— У нас света всего на пару часов, — встревоженно заметила Чион.
Батискафос перевалил через небольшую рощицу волос высотой с колокольню и снова спустился между двумя выступами — возможно, концами жабр, или шрамами, или плавниками. Шкура аванка дыбилась и морщилась из-за подкожных процессов. Ее очертания медленно менялись — поверхность приобретала уклон.
— Мы приближаемся к его боку, — сказал Иоганнес.
Неожиданно соединительная ткань под ними круто пошла вниз, образуя мозолистую кожистую впадину, дно которой исчезало в темноте. Иоганнес услышал свое отрывистое дыхание, когда «Ктенофор» заскользил вниз, вдоль бока животного. Свет играл на слоях ячеек, на паразитах внезапно открывшихся исследователям в этой органической пропасти.
Громада пациента приводила их в трепет.
В тех местах, где шкура аванка наслаивалась сама на себя мясистыми складками, стали появляться морщины — десятки глубоких морщин, напоминающих кромки тектонических сдвигов и уходящих туда, где располагались то ли нога, то ли ласт, то ли хвост.
— Я думаю… — сказал Иоганнес, делая знак другим, — я думаю, мы сейчас увидим конечность.
По воде проходила судорога, а потом на время все опять успокаивалось. Морщины на коже появлялись все чаще. Здесь с каждым биением аванкова сердца проявлялась сеть огромных вен — замысловатая, словно трещины на разбитом стекле, — очерчивались горообразные мышцы.
Свет спугивал крабов, которые опрометью бросались в складки аванковой кожи.
Вода была полна примесей. Свет выхватывал потоки матовой жидкости, напоминающей чернила.
— Что это? — прошептал Иоганнес, и Круах Аум что-то написал для него на листе бумаги.
Кровь .
Еще одно биение сердца — и вода наполнилась темной жидкостью. Она быстро растворилась, разойдясь во всех направлениях. Свет фонаря пробился через сгустки крови и засверкал на чем-то вдали — на плотной, ровной поверхности.
Акванавты замерли в изумлении — это была металлическая кромка армадской узды. На ее поверхности образовалась корка из останков ракушек, давно уже убитых давлением, и жизнеформ, обитающих на этой глубине. Один угол, один зажим охватывающей тело аванка упряжи.
— О боги, — прошептала Чион. — Может, это мы виноваты. Может, все дело в этих застежках, уздечках… может быть, они вызвали у него раздражение.
«Ктенофор» проплыл назад через сгустки крови над телом аванка. Кровь фонтанировала откуда-то позади возвышений на его шкуре.
— Смотрите! — воскликнул Иоганнес. — Вон там!
В двадцати футах под ними шкура аванка была содрана, и оттуда что-то сочилось. Это было похоже на раскопки — широкая рваная траншея глубиной не меньше тридцати футов и длиной во много ярдов, искривляясь, исчезала в темноте. Внутренние ее стенки представляли собой комковатую массу разрушенных ячеек, загрязненную остатками вязкого гноя. Сгустки полужидкой субстанции прямо на глазах отрывались от тела и устремлялись вверх, а за ними — лоскуты материи.
В самой глубокой части раны, в ее основании, фосфор высвечивал влажное красное мясо.
— Джаббер его задери! — прошипел Иоганнес- Неудивительно, что он остановился.
Круах Аум принялся что-то бешено писать, потом поднес клочок бумаги к свету. «Это для аванка ерунда — представьте себе его размеры , — прочитал Иоганнес. — Должно быть что-то еще ».
— Смотрите, — прошептала Чион. — Кромки этой раны… Они не соприкасаются с уздечкой. Здесь что-то другое. — После этого на несколько секунд воцарилось молчание. — Мы что-то упустили.
Рваная кожа аванка поднималась с обеих сторон от акванавтов, спускающихся в траншею в теле животного.
Словно исследователи какой-то затерянной реки, они намеревались обнаружить источник раны.
V-образный разрыв в аванковой плоти уходил далеко вперед, в темноте не было видно каких-либо признаков, что он кончается. С каждым ударом сердца вокруг начинал бить фонтан крови, ослепляя их на несколько секунд, пока вода не уносила загрязнение.
Под ними происходило какое-то движение. Движение наблюдалось и по сторонам — падалыцики вгрызались в обнаженное аванково мясо.
Батискафос медленно двигался в тени мясной расщелины, и все в маленькой металлической капле думали, хотя и не произносили вслух: «Кто же это сделал? »
Они повернули вместе с изгибом раны, когда перед ними возникли твердые кромки разгрызенной кожи. «Ктенобор» развернулся в воде.
— Вы видели — там что-то двигается?
Лицо Чион побледнело.
— Вон там! Там! Видели? Видели?
Тишина. Фонтан крови. Тишина.
Иоганнес попытался разглядеть то, что увидела Чион.
Рана расширяется. Они на краю глубокой впадины. В ее основании кровь и гной. Шириной она в несколько десятков ярдов. Это и есть рана аванка.
Что-то движется. Иоганнес видит это и вскрикивает, остальные вторят ему.
Под ними в крови происходит движение.
Что-то движется. Иоганнес видит это и вскрикивает, остальные вторят ему.
Под ними в крови происходит движение.
— Боги милостивые, — шепчет Иоганнес, и голос его замирает, переходя в мысль. Боги. Здесь происходит что-то неизбежное и страшное.
«Ктенофор» раскачивается под новые вскрики. Что-то ударяет по его поверхности.
Насть мозга Иоганнеса оцепенела, и он думает: «Мы должны понять причину и вылечить его, понять, что с ним, и вылечить, отсечь, что загнило, и вылечить », — но по мере того как акванавты спускаются в яму — в центр болезни, — поверх этих мыслей, подавляя их, воцаряется страх.
(«Он был во мне с того момента, как волны сомкнулись над нами ».)
Гнилая кровь под ними пульсирует в странном ритме. Батискафос снова вздрагивает — что-то невидимое ударяет его. Чион начинает причитать.
Медленно поворачивая голову и чувствуя, как внезапно остановилось время, Иоганнес видит, как руки женщины-струподела, неповоротливые и медлительные, точно культи, манипулируют рычагами. Чион дает задний ход, пытаясь увести аппарат, но на «Ктенофор» обрушивается еще один удар, и батискафос неустойчиво раскачивается.
Иоганнес слышит, как визжит вместе с Чион: скорей отсюда, скорей отсюда .
Что-то снаружи ударяет по люку «Ктенофора».
Иоганнес в страхе вскрикивает, глядя на озеро крови внизу.
Темный урожай, пучок черных цветов вырвался из раны в колеблющемся свете фонаря, цветы рванулись вверх, к этому холодному ложному солнцу на мощных стеблях, оплетенных мышцами и венами, которые на самом деле вовсе и не стебли, а руки, а там не цветы, а ладони, загнутые когти, хищно и широко распростертые руки, а потом тела и головы — они поднимаются, выныривают из кровавой слизи, где они грызли плоть и выпускали яд.
Словно духи, поднимающиеся над кладбищенской землей, существа возносятся вверх, разгоняя кровь хвостами, глядя на незваных гостей огромными глазами, в которые Иоганнес смотрит с трепетом и ужасом. Лица тварей застыли в невольных ухмылках, словно они насмехаются ним с их зубов (а зубы у них длиннее пальцев) свисают лоскуты аванковой плоти.
