— Ну да, буквы разбираю, — неопределенно ответил Шекель.
— Ну, тогда тебе и карты в руки — иди, поговори с этой холодной дамочкой, пусть посоветует, что читать.
Некоторое время они ели молча, наблюдая за группой местных креев, поднявшихся из своих подводных сот.
— А как там — внизу? — спросил наконец Шекель.
— Холодно, — ответил Флорин. — И темно. Темно, но… вокруг все светится. И все такое большое. Вокруг тебя все такое огромное — видишь только громадные неотчетливые формы. Подводные и всякие такие, а иногда, кажется, видишь и другое что-то. Разглядеть их толком не можешь, и потом, они под охраной, так что близко не подойти… Я видел креев под их трущобами. Морских змеев, которых иногда впрягают в корабли-колесницы. Рыболюдей вроде тритонов из квартала Баск. Ты их толком и не разглядишь — так они двигаются. Сукин Джон — дельфин. Он шеф подводной службы безопасности у Любовников. Тот еще тип — такой злобный, что и представить трудно… А потом, там еще есть несколько… переделанных. — Он умолк.
— Чудно это, да? — сказал Шекель, внимательно наблюдая за Флорином. — Я никак не могу привыкнуть… — Больше он ничего не сказал.
Флорин тоже не мог привыкнуть. Место, где переделанные были равны другим. Где переделанный мог стать бригадиром, управляющим, а не оставаться всю жизнь чернорабочим.
Шекель увидел, что Флорин потирает свои щупальца.
— Как они у тебя? — спросил Шекель.
Флорин в ответ улыбнулся и сосредоточился; один из эластичных отростков чуть сжался и потянулся — словно умирающая змея — к хлебу в руке Шекеля. Мальчишка одобрительно захлопал.
На краю пристани, где выходил на поверхность крей, стоял высокий какт; его голая грудь была испещрена волокнистыми растительными шрамами. На его спине висел массивный дискомет.
— Ты его знаешь? — спросил Флорин. — Его зовут Хедригалл.
— Что-то не похоже на кактское имя, — сказал Шекель, а Флорин в ответ покачал головой.
— Он не из Нью-Кробюзона, — объяснил Флорин. — И даже не из Шанкелла. Он, как и мы, попал сюда не по своей воле. Оказался в городе больше двадцати лет назад. Он из Дрир-Самхера. А это почти две тысячи миль от Нью-Кробюзона… И знаешь, что я тебе скажу? Он просто ходячее собрание всяких историй. С ним не нужны никакие книги… Он пиратствовал на торговом судне, а потом его захватили и привезли в город. Он видел, наверное, всех, кто живет в море. А из этого дискомета он тебе волос может перерубить — классный стрелок. Он видел керагори, и людей-комаров, и неразмещенных, — да кого ни спроси. И, о боги, он умеет о них рассказать. Они в Дрир-Самхере такие рассказчики — это там настоящая профессия. Хед — один из них. Он, если захочет, может гипнотизировать голосом, ты от него будешь как пьяный и будешь слушать его истории.
Какт стоял совершенно неподвижно, дождь хлестал по его коже.
— А теперь он — аэронавт, — добавил Флорин. — Он много лет пилотировал летательные аппараты «Гранд-Оста» — разведчики и боевые суда. Он один из самых важных людей у Любовников и вообще хороший мужик.
Теперь он проводит время по большей части наверху — на «Высокомерии».
Флорин и Шекель оглянулись и подняли головы. На высоте более тысячи футов над палубой «Гранд-Оста» парило в воздухе привязанное «Высокомерие» — большой искалеченный аэростат с искривленными хвостовыми стабилизаторами и двигателем, который не работал уже несколько лет. Аэростат держался на просмоленном канате, закрепленном на огромном корабле внизу, и служил для города «вороньим гнездом».
— Этому Хедригаллу нравится там, — сказал Флорин. — Он мне сказал, что в последнее время все больше любит тишину.
— Флорин, — медленно произнес Шекель, — как тебе Любовники? Я хочу сказать — ты ведь на них работаешь, слышишь, как они говорят, знаешь, кто они такие. Что ты о них думаешь? Почему ты делаешь то, что им нужно?
Флорин попытался объяснить, хотя и знал, что Шекель до конца не поймет его. Но вопрос был таким важным, что он повернулся и внимательно посмотрел на парня, с которым делил комнату (на левом борту старого железного корабля). Этот парень раньше был его тюремщиком, слушателем и другом, а теперь становился кем-то другим — вроде члена семьи.
— Я должен был стать рабом в колониях, — тихо сказал Флорин. — Любовники с «Гранд-Оста» приняли меня к себе, дали работу, платят деньги и сказали: им плевать, что я — переделанный. Любовники дали мне жизнь, Шекель, они дали мне город и дом. И я тебе скажу: что бы они мне ни поручили, у меня к ним не будет претензий. А Нью-Кробюзон пусть поцелует меня в жопу. Я гражданин Армады, житель Саргановых вод. Я учу Соль. Я подчиняюсь их законам.
Шекель недоуменно смотрел на него. Флорин был человеком медлительным, спокойным, и Шекель прежде ни разу не видел его таким возбужденным.
На Шекеля это произвело сильное впечатление.
Дождь продолжался. Пассажиры «Терпсихории» по всей Армаде — те, которые не были задержаны, — пытались наладить новую жизнь.
Они спорили на цветастых яликах и баркентинах, покупали и продавали, учили Соль, кое-кто плакал, кое-кто изучал городские карты, прикидывая расстояние до Нью-Кробюзона или Нова-Эспериума. Они скорбели о своей прошлой жизни, разглядывали гелиотипы друзей и любимых.
В перевоспитательной тюрьме между Саргановыми водами и Шаддлером находились несколько десятков моряков с «Терпсихории». Некоторые кричали на своих охранников-воспитателей, пытавшихся утихомирить их, все время прикидывали, может ли тот или иной охранник помочь им бежать, размышляли, ослабнет ли их тяга к Ньо-Кробюзону, привыкнут ли они к Армаде.
«А если нет, то что с нами сделают?» — спрашивали они себя.
Когда Беллис прибыла в «Нереализованное время», ее прическа и макияж были сильно попорчены дождем. Она стояла, мокрая, в дверях, слушая приветствия официанта, и смотрела на него, удивленная таким приемом. Она поймала себя на такой мысли: «Словно он настоящий официант, в настоящем ресторане, в настоящем городе ».
«Красноязыкий» был большим и старинным кораблем. Он был до такой степени застроен зданиями, переоборудован и переделан, что определить его тип было невозможно. Уже несколько веков он был частью Армады. На полубаке корабля остались одни руины — старые храмы белого камня, почти целиком превратившегося в прах. Они поросли плющом и крапивой, которая ничуть не отпугивала городских детей.
На улицах «Красноязыкого» можно было увидеть всякие странности — там и сям лежали горы каких-то отбросов, извлеченных из моря и словно забытых.
Ресторан был небольшим, теплым и полупустым; на стенах — панели темного дерева.
Окна выходили на ряд кетчей и каноэ у пристаней Морского ежа — второй гавани Армады.
У Беллис потеплело на сердце, когда она увидела, что с потолка на шнурках свешиваются бумажные фонарики. В последний раз она видела такие в «Часах и петухе», что на Салакусских полях в Нью-Кробюзоне.
Тряхнув головой, она попыталась прогнать горькую тоску. Иоганнес поднимался из-за столика в углу, делая ей знаки рукой.
Какое-то время они сидели, не говоря ни слова, — Иоганнес, похоже, робел, а Беллис поняла, что негодует на него — почему он так долго не давал о себе знать. Однако, подозревая, что она несправедлива к нему, Беллис погрузилась в молчание.
