— Боже мой, невероятно. Бедняга!
Она тихонечко подошла к двери спальни.
— Бог мой… — повторял Ги.
Он сидел на кровати, держа в одной руке трубку, а в другой — пятновыводитель «Красный дьявол». Он даже не взглянул на нее.
— И никто не знает, отчего это произошло? — продолжал он. — Боже мой, как это ужасно. Просто кошмар… — Он выпрямился. — Да. Да, смогу. Я бы не хотел, чтобы она досталась мне таким образом, но я… — Он снова замолчал. — Об этом вам надо будет переговорить с Алланом. Аллан Стоун — это его агент, но я уверен, что никаких затруднений не будет, мистер Вайсе, во всяком случае, что касается меня.
Наконец-то. Его минута настала. Розмари ждала затаив дыхание.
— Спасибо, мистер Вайсе, — говорил Ги. — И пожалуйста, сообщите мне, если что-нибудь узнаете. Еще раз спасибо.
Он повесил трубку и, закрыв глаза, некоторое время сидел неподвижно. Он был бледен, лицо застыло — просто восковая фигура в одежде, с настоящим телефоном и с настоящей банкой пятновыводителя.
— Ги! — окликнула Розмари.
Он открыл глаза и посмотрел на нее.
— Что случилось? — спросила она. Он заморгал и ожил.
— Дональд Бомгарт, — произнес Ги. — Он ослеп. Он проснулся вчера и… и он больше ничего не видит.
— Не может быть, — ахнула Розмари.
— Сегодня утром он пытался повеситься. Сейчас он в больнице, ему дали сильную дозу успокоительного. Они с болью смотрели друг на друга.
— Роль передали мне, — продолжал Ги. — Конечно, очень неприятно получать ее таким образом…
Он перевел взгляд на банку с пятновыводителем, которую все еще держал в руке, и поставил ее на тумбочку.
— Послушай-ка, пожалуй, мне надо прогуляться. — Он встал.
— Послушай-ка, пожалуй, мне надо прогуляться. — Он встал. — Извини, но я должен это переварить.
— Конечно, я понимаю. — Розмари посторонилась.
Ги встал и пошел к двери, не переодеваясь, открыл ее и не стал придерживать: дверь громко захлопнулась за ним.
Розмари ушла в гостиную, думая о бедном Дональде Бомгарте и счастливом Ги; нет — о счастливых Розмари и Ги, о роли, которая не останется незамеченной, даже если весь спектакль и окажется неудачным, о том, что после такой роли обязательно предложат еще одну, может быть, в кино, и у них будет дом в Лос-Анджелесе, сад с травами и трое детей с разницей в два года… Бедный Дональд Бомгарт со своим нелепым именем, которое он так и не поменял… Наверное, он хороший актер, если сначала для роли выбрали его, а не Ги, но теперь он лежал в больнице под сильной дозой успокоительного — слепой, пытавшийся покончить с собой.
Присев на подоконник, Розмари наблюдала за дверью подъезда, ожидая, когда появится Ги. Интересно, думала она, когда начнутся репетиции? Конечно же, на этот раз она поедет с ним, она давно об этом мечтала Интересно, куда? В Бостон? Или в Филадельфию? Хорошо бы — в Вашингтон. Она там никогда не была. Пока днем Ги будет репетировать, она бы осматривала достопримечательности, а по вечерам, после работы, все встречались бы в ресторане или в клубе, чтобы посплетничать и обменяться последними новостями…
Она продолжала смотреть на подъезд, но Ги так и не появился. Наверное, вышел через черный ход.
Теперь, когда он должен был чувствовать себя счастливым, он, наоборот, выглядел мрачным и встревоженным. Подолгу сидел, не двигаясь, и много курил. Иногда он начинал следить за каждым ее движением, будто в ней таилась какая-то опасность.
— Что с тобой? — постоянно спрашивала Розмари.
— Ничего, — отвечал он. — Разве ты сегодня не идешь на занятия по скульптуре?
— Я уже два месяца не ходила.
— Почему ты бросила?
Она пошла на занятия, отлепила старый пластилин, переделала каркас и начала заново, новую работу среди новых учеников. — Где вы пропадали? — поинтересовался преподаватель. Он носил роговые очки, имел огромный кадык и, несмотря на свои громадные мускулистые руки, лепил крошечные изящные фигурки.
— В Занзибаре, — пошутила Розмари.
— Занзибара больше нет, — сказал он, нервно улыбаясь. — Теперь он называется Танзания.
Однажды Розмари долго ходила по магазинам, а когда вернулась, то увидела букет роз на кухне, еще один в гостиной, а из спальни вышел Ги с розой в руке, виновато улыбаясь, как будто репетировал сцену из какого-то нового спектакля.
— Я просто настоящее дерьмо. Это все из-за того, что я переживал: а вдруг к Бомгарту вернется зрение? И больше меня ничего не интересовало вокруг. — Это понятно, — ответила Розмари. — Ты должен чувствовать себя ужасно при таких обстоятельствах.
— Послушай, — перебил он и вручил ей розу. — Даже если все это провалится, даже если я до конца своих дней буду рекламировать вина, я больше никогда не буду вести себя так по отношению к тебе.
— Но ты совсем…
— Я все понял. Я был так озабочен своей карьерой, что «Мысль Номер Один» была не о тебе. Давай заведем ребенка, ладно? Или троих, одного за другим.
Она удивленно посмотрела на него.
— Ну, малыша, понимаешь. Агу-агу… Пеленки всякие там. Уа-уа!..
— Ты это серьезно? — спросила Розмари.
— Конечно, серьезно. Я даже рассчитал, когда лучше этим заняться — в следующий понедельник и вторник. На календаре эти дни отмечены красными кружочками.
На календаре эти дни отмечены красными кружочками.
— Ты что, на самом деле хочешь этого, Ги? — переспросила Розмари, и в глазах ее заблестели слезы.
— Нет, я так шучу! Конечно, я говорю серьезно. Но только не надо плакать, Розмари, хорошо? Пожалуйста. Я очень расстроюсь, если ты будешь плакать, поэтому прекращай это сейчас же, ладно?
— Хорошо, я не буду.
— Я, наверное, помешался с этими розами, да? — Он радостно оглянулся. — Там в спальне ждет еще один огромный букет.
Глава 8
Розмари пошла на Бродвей за рыбными котлетами и на Лексингтон авеню купить сыра — не потому, что его не было в магазине поблизости, а просто оттого, что утро было свежее и прозрачно-голубое, и ей захотелось побродить по городу. Пальто развевалось, и утренние прохожие восхищенно посматривали на нее, а спешащие на работу служащие замечали ее неторопливость и немного завидовали. Был понедельник, четвертое октября, в этот день приезжал Папа Римский, и люди становились от этого более благожелательными и общительными, чем в обычные дни. «Как здорово, — думала Розмари. — Все люди счастливы в тот самый день, когда счастлива я сама».
Днем она посмотрела выступление Папы по телевизору, который выдвинула из ниши и повернула так, чтобы было удобно одновременно смотреть передачи и готовить на кухне рыбу с овощами и салат. Речь Папы в ООН тронула Розмари, и теперь она была совершенно уверена, что положение во Вьетнаме наконец изменится. «Нет войне», — говорил он. Неужели эти слова не дойдут даже до самых твердолобых политиков. В половине пятого, когда она уже накрывала на стол перед камином, зазвонил телефон.
— Розмари? Как поживаешь?
— Хорошо, — ответила она. — А ты как? Звонила Маргарита, самая старшая из сестер.
— Тоже хорошо.
— Ты где?
— В Омахе.
Они никогда не ладили между собой. Маргарита была тихой, сдержанной девушкой. Ей часто приходилось помогать матери сидеть с малышами. Поэтому ее звонок был неожиданным, странным и настораживающим.
— Все здоровы? — осторожно спросила Розмари. «Наверное, кто-нибудь умер, — подумала она. — Но кто — мама? Папа? Брайан?..» — Да, все здоровы.
