А, хозяин дома. Румэн. Суровый и сосредоточенный, а во взгляде… Ай-вэй, парень, не нравится мне твой взгляд!
— Здравствуй.
Руми буркнул в ответ:
— Здравствуйте… Мастер.
Ну вот, он тоже осведомлен. Очередная трудность в нелегком деле установления искреннего доверия. Впрочем, сегодня я уже устал от пререканий и не буду ни злиться, ни обижаться.
— Какие новости в городе?
— А то вы не знаете, — досадливое пожатие плечами. — Сами же, наверное, и…
— Сам заварил кашу, да? Отпираться не намерен. Так о чем говорят люди?
— Герцог повелевает всем, кто болен, прийти к лекарям и вылечиться. А кому лечение не поможет, тому дадут денег.
— Замечательная новость, не находишь?
— Ага, — он почему-то шмыгнул носом. — Только это значит, что много людей помрет, верно?
— Верно.
— А еще говорят, что когда совсем слабнешь, то вылечиться уже будет нельзя, — продолжал рассказывать Руми подрагивающим голосом.
— И это верно.
— А Юлеми… она совсем слабенькая стала. Значит, она…
— Умрет и довольно скоро.
Разумеется, он это понимал еще по пути домой и понимал прекрасно. Но как и все мы, стремился до последнего спрятаться от правды. Убежать настолько далеко, насколько возможно. Только побег ничего не изменит, и я это хорошо прочувствовал на собственной шкуре: уж лучше встретить смертельный удар грудью, а не спиной — так ты хоть видишь, откуда пришла гибель.
Вслед за дрожанием голоса пришла очередь и тела: Руми всхлипнул и затрясся в рыданиях, тихих, почти беззвучных, но от этого более страшных, чем вопли плакальщиц.
Я обнял его и прижал к себе, не позволяя дрожи стать слишком сильной.
Так мы и стояли посреди двора, не произнося ни слова, а потом силы юноши иссякли, и рыдания сами собой утихли. Я повел Руми в дом, чтобы напоить чем-то вроде зелья, от которого уснула Юлеми, и проходя в кухню, поймал взгляд Мэтта, постепенно справляющегося с последствиями применения «нетопыря». Враждебности в темных глазах мага уже не было, но вместо нее появилось нечто другое, пока непонятное, но не менее сильное. Надеюсь только, что не новая заноза, которых так опасается Рогар.
***
— Ну как, угодил?
Юлеми восторженно подтвердила:
— Такая красивая! Как у настоящей королевы.
— Я старался.
Надеюсь только, что не новая заноза, которых так опасается Рогар.
***
— Ну как, угодил?
Юлеми восторженно подтвердила:
— Такая красивая! Как у настоящей королевы.
— Я старался.
— А что ты еще умеешь делать?
Девочка сидит в постели и теребит в руках куклу, складывая кружевную мантию каждый раз новыми складками и любуясь полученным результатом.
— Всякое разное. Честно говоря, списка не составлял.
— А сказки рассказывать умеешь?
Удивленно переспрашиваю:
— Сказки? Почему именно их?
— Мама мне всегда рассказывала сказки, а я тогда засыпала. И сны снились… Красивые. А Мэтт меня все время поит таким невкусным питьем, от которого и снов не бывает, а только темно и пусто, когда глаза закрываешь.
— Потому что это лекарство: от него сказочные сны и не должны сниться. Оно лечит.
— А я хочу сказочный сон! — Капризничает девочка.
— Хорошо, будет тебе сон… Только я сказок не знаю, зато знаю колыбельную. Могу спеть, если хочешь.
— Хочу, хочу! — Слабый, но довольный кивок.
— Голос у меня так себе, но другого в запасе нет, поэтому… Иди-ка ко мне на руки!
Усаживаю Юлеми у себя на коленях, так, чтобы ее голова как раз оказалась у моего сердца.
— Но обещай, что постараешься заснуть, хорошо?
— Обещаю!
Она прижимается к моей груди, невесомая и прохладная, как осенняя ночь…
Когда Румэн успокоился и перестал заливаться слезами при одной только мысли, что его сестренка обречена на смерть, мы с ним поговорили. То есть, говорил я, а Мэтт, присутствовавший при разговоре, изображал внимание и понимание, чтобы юноше было не так одиноко. Выслушав все, Руми долго молчал, но не бесцельно, а принимая решение. Единственно возможное. Если Юлеми должна умереть, пусть ей не будет больно — вот и все, о чем меня попросили заплаканные глаза. И я обещал: больно не будет.
Мы не стали изображать веселье и устраивать праздник: так девочка скорее заподозрила бы неладное. Мы просто вели себя, как всегда. Хорошо еще, Бэр и Хок остались с Егерями и не участвовали в общем «представлении», иначе Юли могла и уличить нас в обмане, потому что когда четверо взрослых людей делают вид, что ничего не происходит, а сами стараются не встречаться взглядами друг с другом, даже кроха поймет: близится беда. А тревожить малышку в последний день ее жизни было бы еще худшим преступлением, уж точно не заслуживающим прощения…
Чуть на небе затеплится рассвет,
Ступит по краешку крыш,
Мать вздыхает: когда же все успеть?
Скоро проснется малыш,
Страхи оставит в ночи,
Темной, как злая гроза,
Солнца встречая лучи,
Смело откроет глаза
И улыбкой беспечной души
Озарит каждый миг суеты:
Скоро утро, и надо спешить
Позабыть и придумать мечты…
Медленные удары сердца постепенно подчинялись ритму песни, тягучему и переливчатому, а дыхание выправлялось, становясь если и не глубже, то размереннее.
Пустота такими же медленными и осторожными, как слова, шажками, двинулась внутрь тела ребенка, поедая зараженные ткани и жидкости. Но чтобы Юлеми не чувствовала, как умирает, я первым делом отсек от Кружева Разума те фрагменты, которые обеспечивают передачу ощущений, а потом уже сосредоточился на крови и всем остальном.
Девочка была необратимо больна: Кружево Крови почти полностью состояло из прозрачных ручейков, несущих отраву во все части тела, которые тоже были поражены более чем наполовину. Собственно, жить Юли оставалось немногим более двух недель, а может, и этот срок был только моей фантазией. Но даже четко осознавая бесстрастную правоту фактов, я не мог отделаться от мысли, что убиваю…
Вспыхнут алым румянцем небеса
От колесницы огня.
Тени Судеб на призрачных весах
Встретят тебя и меня,
И поцелуями снов
Лягут на землю шаги,
А мать прошепчет одно:
Крепче себя береги!
По просторам бескрайних миров
Разбросав, как игрушки, людей,
Зачарованный жизнью-игрой
Тихо спит до утра юный день…
Чем меньше крови оставалось в маленьком теле, тем больше слабела девочка, погружавшаяся в вечный сон. Она не чувствовала боли, утонув сознанием в магии песенного ритма, который, впрочем, я не мог бы выдержать точно, если бы Мантия не пела вместе со мной, направляя мелодию.
Тук. Тук. Тук. Сердце билось через слог. А когда песня стихла, оно остановилось. Навсегда.
А вместе с ним замерло и сердце тени, которая была мной и не мной. Тени, которая покрывалом окутала тело девочки, провожая юную душу за Порог. Но не смогла отпустить одну и шагнула следом, держа доверчивую маленькую ладошку в своей руке…
Как личинки короедов проделывают извилистые проходы в древесных волокнах, так и Пустота, пожрав отравленные ткани, ничего не оставив взамен: тело ребенка, лишенное крови и большой части мышц, почти ничего не весило. Завернутые в покрывало останки, потерявшие последнее сходство с Юлеми, были только прахом. Ничем, кроме него. А прах должно вернуть туда, где его место. В море.
Закат выдался тихим и покойным, как будто природа скорбела вместе со мной над безвременной кончиной. Впрочем, любая смерть происходит не вовремя, неважно, в юном возрасте или после долгих лет. Ниточка судьбы обрывается, больно ударяя по всем, с кем была связана, и сердца горько сжимаются, обвиняя мир в несправедливости. А что мир? Разве он виноват? Нити Гобелена не могут прирастать бесконечно, и чтобы родилось нечто новое, должно уйти устаревшее, отжившее свой век, гордо или бесславно. Но все это легко сказать, приводя неопровержимые доказательства, зато когда сам сталкиваешься с нелепой, спровоцированной смертью, забываешь о мудрости и терпимости, наполняясь гневом.
