Я покопалась в кармане и протянула ему серебряный рубль. Кузьма взял в руку монету и уважительно присвистнул:
— А ты, я смотрю, богач! Да за такие деньги у чухны можно и дневку устроить! Как ты, не жалко целкового?
— Нет, конечно, — ответила я. — А они нас не выдадут?
— Не выдадут, чухонцы нашу полицию не жалуют. К тому же у тебя вид совсем не разбойничий, а нас представишь как своих слуг, — засмеялся он, возвращая мне монету.
Так мы и сделали, дошли до хибарок и постучались в крайнюю. На пороге тотчас возник высокий белобрысый мужчина с задумчивым выражением лица. Я спросил его, не пустит ли он нас к себя отдохнуть, и показала ему рубль. Лицо у него стало еще более задумчивое, он внимательно нас осмотрел и кивнул, приглашая войти. Что мы с удовольствием и сделали.
Чухонская изба была бедной, но чистой. Там уже не спали, и большая семья завтракала за общим столом. На нас с любопытством уставилась дюжина детских глаз. Хозяин что-то сказал на непонятном языке, и ребятишки потеснились, освобождая место. Образов у них не было, и мы просто перекрестились на красный угол. Хозяйка сделала приглашающий жест, и мы сели вместе со всеми.
Завтракали чухонцы жареной рыбой и простоквашей. Я впервые в жизни оказалась в гостях у инородцев, и мне все было любопытно. Мои «душегубы» веди себя уважительно к хозяевам и вполне достойно. После еды чухонец предложили нам отдохнуть, в закрытой перегородкой части избы. Мы втроем улеглись на широкую лежанку, и тут я узнала, что мои спутники знают, что я женщина.
Я испугалась, и первым порывом было встать и уйти, но я подслушала, о чем Кузьма и Фрол думают, и поняла, что никакая опасность мне не угрожает. Плохих намерений в отношении меня у них не было.
Проспали мы почти весь день. Когда встали, я, наконец, смогла надеть на себя высохшее белье. Мои спутники старались не замечать ни моих длинных волос, ни стеснительности. Однако Кузьма скоро не выдержал и, сказал, смущенно откашлявшись:
— Ты, дочка, того, на нас не обижайся, но мы на берегу видели, что ты баба. Оно, конечно, нам с Фролом без разницы, попович или поповна, но с длинными волосами тебя быстро поймают. Да и лихих людей на дорогах много, погибнешь ни за понюх табаку. Ты бы волосы, что ли, обрезала или что другое. И идти тебе с нами не с руки, глядишь, нас изловят и тебя заодно. Не дело девчонке по тюремным замкам сидеть и под плети ложиться!
— Спасибо за совет, — ответила я. — Только мне обязательно нужно отсюда уйти, а как отсюда выбраться, я пока не знаю.
— Только мне обязательно нужно отсюда уйти, а как отсюда выбраться, я пока не знаю. Хотела пробраться в Шую в женский монастырь, у меня есть письмо к его настоятельнице…
— В монахини, что ли податься хочешь?
— Нет, от смерти спастись. Меня в Петербурге хотят убить, — решилась я сказать правду.
— Вот оно как! Значит, это тебя, а не нас ночью искали?
— Не знаю, скорее всего, меня.
— Чтобы порешить? — осторожно спросил он.
— Тоже не знаю, я даже не знаю, кто и за что меня хочет убить! Уже несколько раз пытались, и я спасалась только чудом.
«Душегубы» многозначительно переглянулись.
— Видать, кому-то ты крепко насолила. Первый раз слышу, чтобы на девку устраивали охоту. Может, богатство на тебя свалилось безмерное, вот родня и не хочет, чтобы оно тебе досталось?
— Нет, думаю, дело не в деньгах. Меня собрался приблизить один большой человек, а его противники этого боятся, вот и пытаются… — я не договорила.
— В полюбовницы, что ли, он тебя хочет взять? — предположил Кузьма, внимательно меня рассматривая.
Я пожала плечам и отрицательно покачала головой. Вводить мужиков в курс династических претензий графа Палена, было опасно и неразумно.
— Самой бы хотелось узнать, зачем я ему сдалась. Да, боюсь, пока узнаю, меня уже на тот свет отправят! Вот я и решила сбежать отсюда и пересидеть в монастыре.
— Да, вижу, у тебя дела как сажа бела, — пробурчал себе под нос Кузьма. — А мы тебе можем помочь?
— Можете, но дело это слишком опасное, — предостерегла я.
— Ты скажи сначала, что делать, а мы уж сами покумекаем, как и что.
— Если бы вы смогли найти в Питере одного человека и сказать ему, где я скрываюсь, то он мог бы мне помочь.
— Это твоего, что ли, большого человека? — усмехнулся мужик.
— Нет, просто знакомого. Он хороший человек, все обо мне знает и многое может.
— В Питере, говоришь? Конечно, соваться мне туда опасно, но если осторожно… А где твоего человека нужно искать?
— В полиции, — ответила я, посмотрела на их поглупевшие от удивления лица и рассмеялась. — Вы не думайте, тот полицейский хороший человек. Думаю, он и вам сможет помочь.
— Ну ты, дочка, и скажешь! Разве в полиции служат хорошие люди? — отерев со лба пот, сказал Кузьма. — Все они псы!
— Хорошие и плохие люди есть везде, — парировала я. — Вот ты же сам говорил, что вы душегубы, а на самом деле…
— Ну, среди нас тоже всякие попадаются, — усмехнулся он. — Иного непонятно зачем матери на свет рожали. Так твой пес, говоришь, хороший?
— Хороший, умный и справедливый, — твердо ответила я.
— Ну смотри, погубишь меня — будет смертный грех на твоей душе! — серьезно сказал он. — Ладно, говори, кто он таков и как его сыскать.
Глава 16
Расставшись с чухонцами, мы ушли на берег залива и там отыскали укромное место в прибрежных камнях. Решили, что мы там останемся с Фролом, а Кузьма пойдет в город один. Задание ему я дала простое, рассказать Прохорову, где я прячусь, и попросить сообщить обо всем Мише Воронцову.
Кузьма, все еще сомневаясь в том, что поступает правильно, ушел в город, а я осталась одна с безъязыким Фролом.
Мы сидели на камнях возле самой воды и смотрели на море. Море я видела впервые в жизни и удивлялась, зачем господь создал так много воды. Я заворожено смотрела, как волны одна за другой набегают на берег. В этом было какое-то необъяснимое очарование. Будто море спит и легко дышит, вздымая огромную серую грудь. Безъязыкий сидел рядом и, когда я смотрела на него, строил гримасы, пытаясь хоть как-то меня развлечь. Говорить он без языка почти не мог, только выразительно мычал, но я его не понимала.
По виду Фролу было лет тридцать пять. Сколько я помнила, в царствование Екатерины Алексеевны членовредительные телесные наказная уже почти не применялись, разве что к участникам Пугачевского бунта, кем мой сосед никак не мог быть по возрасту. Об этом я его и спросила. Фрол попытался заговорить, но, видя, что я его не понимаю, жестом показал на голове чалму, сузил пальцами глаза и махнул рукой на юг.
— Так тебя турки так изуродовали? — догадалась я. — Ты что, был в плену?
Он утвердительно кивнул головой.
— Выходит ты никакой не разбойник?
Флор улыбнулся, покачал головой и, встав во фрунт, произвел несколько приемов с воображаемым ружьем.
Он вспомнил свое прошлое, и я вместе с ним увидела горы, бегущих людей в восточных одеждах, с кривыми саблями в руках. Потом его куда-то потащили и он сидел в каменной яме.
— Ты был солдатом и попал в плен к туркам? — поняла я. — Тогда почему ты прячешься?
Этого жестами объяснить оказалось невозможно, и он лишь развел руками.
— А Кузьма разбойник?
Фрол опять покачал головой.
