Кэл берет еще одно печенье: -Мам, а сколько всего у тебя было парней?
Она смеется, откидывает длинные волосы за плечо: -Нескромный вопрос. -А папа был лучше всех? -Ах, ваш отец! -восклицает мама и театрально хватается за сердце, отчего Кэл покатывается со смеху.
Однажды я спросила у мамы, почему у них с папой не сложилось. Она ответила: -Он самый трезвомыслящий человек, которого я когда-либо знала.
Когда она его бросила, мне было двенадцать. Какое-то время она присылала открытки из мест, о которых я никогда не слышала -из Скегнесса, Гримсби, Халла. На одной из них была фотография гостиницы. «Здесь я теперь работаю, -писала мама. -Я помогаю кондитеру и очень поправилась!» -Отлично, -заявил папа. -Пусть хоть лопнет.
Я развешивала открытки на стене своей комнаты- Карлайл, Мелроуз, Дорнох.
«Мы живем на ферме, как пастухи, -писала она. -Оказывается, хаггис делают из бараньего горла, легких, сердца и печени!»
Я этого не знала, как не знала и того, кто эти «мы», но мне нравилось рассматривать открытки с пейзажами Северной Шотландии -высокое небо, расстилающееся над заливом.
Потом наступила зима, и мне поставили диагноз. Кажется, сперва мама не поверила, потому что вернулась не сразу. Когда она наконец постучала к нам в дверь, мне стукнуло тринадцать. -Прекрасно выглядишь! -воскликнула она, едва я открыла дверь. -И почему твой отец вечно сгущает краски? -Ты будешь жить с нами? -Не совсем.
Она нашла себе эту квартиру.
С тех пор всегда одно и тоже. Наверно, у мамы нет денег, а может, она боится, что я переутомлюсь, но все заканчивается тем, что мы садимся и смотрим телик или играем в какую-нибудь настольную игру. Сегодня Кэл выбрал «Игру в жизнь». Полная фигня, и я вечно проигрываю. В конце концов у меня оказался муж, двое детей и работа в туристическом агентстве. Я забыла застраховать дом и, когда налетел ураган я потеряла все сбережения. Зато Кэл стал поп-звездой и построил коттедж у моря, а мама- художницей, у которой куча денег и собственный замок. Я же рано вышла на пенсию (мне все время выпадало десять очков) и даже не стала пересчитывать остатки своих средств.
Потом Кэл решает показать маме новый фокус и уходит, чтобы взять в ее кошельке монетку. Пока мы ждем, я стаскиваю со спинки дивана одеяло, и мама урывает мне колени. -На той недели мне надо в больницу, -сообщаю я. -Ты придешь? -А разве папа не поедет? -Вы оба можете поехать.
Она смутилась: -А зачем тебе в больницу? -У меня опять начались головные боли. Мне хотят сделать люмбальную пункцию.
Мама наклоняется и целует меня; я чувствую ее теплое дыхание на щеке. -Все будет хорошо, не волнуйся. Я верю, что все будет хорошо.
Возвращается Кэл с фунтом. -Дамы, следите за рукой, -произносит он.
Мне не хочется. Надоело смотреть, как исчезают предметы.
В маминой спальне я задираю футболку перед зеркалом на шкафу. Раньше я была страшная, как карлица. Кожа серая, а живот на ощупь словно тесто, вылезшее из кастрюли: палец тонул в рыхлых телесах. Все из-за стероидов.
Все из-за стероидов. Преднизолон и дексаметазон в больших дозах. Оба лекарства -сущий ад, от них толстеешь, становишься уродливой и злобной.
Прекратив их принимать, я похудела. Теперь тазовые кости выпирают и ребра торчат. Я, словно призрак, постепенно покидаю свое тело.
Я сажусь на маминой кровати и звоню Зои. -Что это вообще такое-секс? -спрашиваю я. -Бедненькая, -жалеет меня Зои. -Тебе не понравилось, да? -Просто я никак не пойму, отчего мне так неуютно. -В каком смысле неуютно? -Одиноко и живот ноет. -Ах да! -восклицает Зои. -Помню такое. Как будто тебя раскупорили? -Вроде того. -Это пройдет. -А почему мне все время хочется плакать? -Тесс, ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Секс- лишь способ общения. Возможность расслабиться и почувствовать себя желанной.
По голосу кажется, будто Зои улыбается. -Ты что, снова под кайфом? -Нет! -А где ты? -Мне надо бежать. Скажи, что там у тебя дальше по списку, и мы все решим. -Я передумала. Список-полная фигня. -Да что ты, это так весело! Не стоит от него отказываться. Наконец-то в твоей жизни что-то происходит.
Повесив трубку, я мысленно считаю до пятидесяти семи. Потом набираю 999.
Женский голос отвечает: -Служба спасения. Что у вас случилось?
Я молчу.
Женщина спрашивает: -Произошел несчастный случай?
Я отвечаю: -Нет. -Не могли бы вы подтвердить, что все в порядке? -просит она. -Будьте добры, назовите ваш адрес.
Я называю мамин адрес. Подтверждаю, что все в порядке. Интересно, придет ли маме счет. Хорошо бы пришел.
Я звоню в справочную, узнаю телефон «Самаритян» и не спеша набираю номер. -Алло, -отвечает мягкий женский номер с акцентом, пожалуй с ирландским. -Алло, -повторяет женщина.
Мне неловко тратить ее время, и я говорю: -Жизнь- дерьмо.
Она негромко произносит «Угу», и это напоминает мне о папе. Полтора месяца назад он ответил также, когда врач в больнице спросил, понимаем ли мы, о чем речь. Помню, я тогда подумала, что папа, наверно, ничего не понял, потому что все время плакал и не слушал. -Я вас слушаю, -произносит женщина.
Мне хочется обо всем ей рассказать. Я прижимаю трубку к уху: чтобы говорить о важном, нужно стать ближе.
Но я не могу подобрать слов. -Вы меня слышите? -спрашивает она. -Нет, -отвечаю я и вешаю трубку.
Шесть.
Папа берет меня за руку. -Отдай боль мне, -говорит он.
Я лежу на краю больничной койки головой на подушке, подтянув колени к груди. Позвоночник вдоль края кровати.
В палате два врача и медсестра, но мне их не видно, потому что я лежу к ним спиной. Одна из врачей на самом деле еще студентка, и она почти все время молчит. Наверно, наблюдает, как второй отыскивает на моем позвоночнике место, куда будет колоть, и отмечает его ручкой. Он протирает мою кожу антисептическим раствором. Очень холодным. Начинает с места, куда войдет игла, и вокруг небо, потом обкладывает мне спину салфетками и надевает стерильные перчатки. -Мне понадобятся иглы двадцать пятого диаметра, -сообщает он студентке, -и пятикубовый шприц.
На стене за папиным плечом висит картина. Картины в больнице меняют часто; эту я раньше не видела. Я пристально всматриваюсь в нее. За последние четыре года я научилась отвлекаться от происходящего.
На картине изображено поле где-то в Англии; день клонится к вечеру, и солнце стоит низко. Мужчина налегает на тяжелый плуг. Порхают птицы.
Папа поворачивается на стуле, замечает, куда я гляжу, отпускает мою руку и встает, чтобы рассмотреть картину.
Внизу по полю бежит женщина. Одной рукой она придерживает юбку, чтобы ноги не путались в подоле. -«Великая лондонская чума пришла в Эйам», -вслух читает папа. -Веселенькая картина для больницы!
Доктор хмыкает. -А вы знаете, -спрашивает он, -что до сих пор регистрируется три тысячи случаем бубонной чумы? -Я этого не знал, -отвечает папа. -Слава богу, что есть антибиотики.
-Слава богу, что есть антибиотики.
Папа садится и снова сжимает мою ладонь: -Слава богу.
Бегущая женщина вспугнула кур, и я только сейчас замечаю, что она с ужасом смотрит на мужчину.
В 1666 году случилась чума, Большой лондонский пожар и война с Голландией. Я помню это со школы. Миллионы трупов свозили на телегах к ямам с известью, сваливали в общие безымянные могилы. Спустя триста сорок лет от тех, кто пережил чуму, не осталось и следа. Из того, что изображено на картине, есть только солнце. И земля. И от этой мысли мне тоскливо. -Сейчас будет немного покалывать, -предупреждает врач.
