— Надо бы чего-нибудь родным прикупить, — заметил Стуколин. — Деньги у нас есть, — он похлопал себя по карману, где лежал конверт с «довольствием» от президента.
Друзья с ним согласились. Отправились в поход по магазинам. Громов выдвинул идею, что брать нужно нечто соответствующее Москве и московскому духу — то, чего ни в каком другом городе не купишь. Через час он пожалел, что вообще об этом заикнулся. В московских магазинах можно было купить предмет, символизирующий любой город на планете: питерскую «Балтику» и гонконговские кроссовки, екатеринбургские самоцветы и тайваньские магнитолы, парижские чулки и нью-йоркские презервативы. Не было только одного — исконного местного продукта.
— Может, мы не там смотрим? — предположил Лукашевич на выходе из очередного шопа, — Может быть, надо какой-нибудь специализированный магазин поискать?
— Может быть… — пробурчал Громов. — Но время уже поджимает. Предлагаю остановиться на том, что есть.
Остановились на том, что есть. Громов купил жене пару хороших зимних сапог. Лукашевич подумал и приобрел для Зои набор украшений из настоящей кожи. Стуколин, почесав в затылке, разорился на серебряный портсигар для отца.
— Ну вот, — сказал Громов с некоторым облегчением. — Поздравляю с покупками. Куда теперь направим свои стопы? Есть предложения?
— На ВДНХ! — высказался Стуколин.
— Почему на ВДНХ? — удивился Громов.
— Всю жизнь мечтал побывать на Выставке достижений народного хозяйства. Хочу достижений!
— Ты что скажешь, Алексей? — обратился майор к Лукашевичу.
Тот пожал плечами:
— Почему бы и нет?
И они поехали на ВДНХ. На этот раз жалеть о том, что сунулся с инициативой, пришлось Стуколину.
— Да-а… — высказался он, разглядывая длинные ряды ларьков и шашлычных, заполонивших аллеи Выставки. — «Клуб на улице Нагорной стал общественной уборной; наш родной центральный рынок стал похож на грязный склад…» — пропел он, несносно фальшивя.
— «Клуб на улице Нагорной стал общественной уборной; наш родной центральный рынок стал похож на грязный склад…» — пропел он, несносно фальшивя.
Громов поморщился. Но возразить ему было нечего: когда он был на Выставке в последний раз, всё здесь выглядело совершенно иначе — не так убого. По счастью, милосердные сумерки скрыли от взора офицеров большинство неприглядных подробностей. Оскальзываясь в жидкой грязи и матюгаясь, друзья добрели до павильона «Машиностроение», где получили возможность полюбоваться на стадо «тушек» и одинокий, латаный-перелатаный «Як-38[39]». Стуколин подошел к «Яку» и погладил его по фюзеляжу.
— Бедняга, — сказал старший лейтенант. — Затащили тебя сюда, болезного.
— Да он без движков и без подвески, — заметил Лукашевич, обойдя истребитель.
— Ну и что? Всё равно наш, свой.
Стуколин снова погладил фюзеляж с таким выражением, словно не видел боевых истребителей лет сто, а теперь обрадовался старому надежному другу.
Громов сходил к павильону, убедился, что тот уже закрыт, ознакомился с рекламой фирмы, которая, как оказалось, этот павильон снимает в качестве своей главной торговой точки, и вернулся к лейтенантам.
— Всё, хватит, — заявил он. — Я хочу жрать. Кто-нибудь составит мне компанию?
Составить компанию захотели все. Из большого числа палаток, промышляющих изготовлением и торговлей шашлыков, выбрали наиболее прилично выглядевшую — аккуратный домик с большим окном и столиками внутри. Ввалились шумной гурьбой и заказали по порции шашлыка из молодой телятины. К шашлыкам, как и полагается, взяли водочку.
Первую рюмку приняли на грудь молча, без тостов. Накинулись на еду, поглощая обжигающе горячее мясо с остервенением, закусывая это дело горячим лавашем и луком в уксусе. После того как утолили первый голод и даже стали подумывать, не заказать ли еще порцию, Громов собственноручно разлил водку по рюмкам и тихо сказал:
— Вот теперь самое время помянуть погибших. Стуколин и Лукашевич переглянулись и синхронно потянулись к рюмкам.
— Давайте, братцы, помянем всех, кого нет больше с нами, — продолжал Громов, глядя в стол. — Пусть земля им будет пухом.
Помянули. Помянули отчаянного сверхсрочника Женю Яровенко. Помянули лейтенанта Беленкова. Помянули советника Маканина.
— «Архангел нам скажет: «В раю будет туго», — тихонько напел знаток Высоцкого Стуколин, — но только ворота щелк. Мы Бога попросим: «Впишите нас с другом в какой-нибудь ангельский полк»».
Посиделки в шашлычной не затянулись. Когда офицеры прикончили вторую порцию шашлыка и вторую бутылку водки, буфетчица намекнула им, что пора и честь знать, заведение закрывается. Слегка осоловевший Громов кивнул и тут же получил счет. Поглядев на колонки цифр, он присвистнул:
— Однако!
Цены здесь кусались. Но делать нечего — расплатившись из «президентского довольствия», офицеры покинули шашлычную. Гулять по Москве им уже расхотелось, и, не долго думая, они завернули в первый попавшийся круглосуточный ресторан. И снова взяли водку.
Дальнейшее Лукашевичу запомнилось плохо. Сказалось наконец количество выпитого за день. Даже мясо не помогло. Впоследствии Алексей перебирал в памяти отдельные эпизоды первого и последнего вечера в Москве, но цельной картинки не получалось. Он помнил, как они пили в ресторане, как заказывали оркестру «»Як» — истребитель», как поднимали тосты, но, хоть убей, не мог вспомнить, из-за чего начался спор с бритоголовым нуворишем, отмечавшим в том же ресторане очередную сделку. Спор закончился безобразной дракой с опрокидыванием столов.
Спор закончился безобразной дракой с опрокидыванием столов. Стуколин врезал и нуворишу, и подбежавшему охраннику.
— Я — Герой России! — ревел он. — А вы кто? Дерьмо!..
Громов попытался прекратить эту нелепую ссору, но тоже получил по физиономии — от разъяренного нувориша, К драке пришлось подключиться Лукашевичу: допустить, чтобы у него на глазах избивали его командира, он не мог.
Потом все они как-то сразу очутились в отделении милиции, в «крысятнике». Стуколин продолжал буйствовать, хватаясь разбитыми в кровь руками за прутья решетки и жутко матерясь. Бритоголовый нувориш, сидя на табурете и утираясь платочком, давал показания. Сонный, вялый лейтенант милиции заносил эти показания на бумагу. Второй милиционер — в пятнистом комбинезоне — прохаживался по помещению, поигрывая дубинкой и с нехорошим, темным весельем поглядывая на арестованных офицеров. Лукашевич, у которого дико болела голова, тем не менее в первую очередь проверил карманы. Карманы оказались вывернуты: ни удостоверения, ни ордена, ни довольствия, ни военного билета — всё изъяли.
Лейтенант закончил с показаниями, попросил нувориша расписаться и обратился к своему пятнистому компаньону с вопросом:
— Ну что, Сева, надо бы их в комендатуру сдать?
— Можно и в комендатуру, — согласился пятнистый. — Только я бы еще с ними поработал.
Сказавши так, пятнистый выразительно взмахнул дубинкой.
— Свиньи какие, — пояснил он свою мысль. — Приехали, понимаешь, в Москву и сразу нажрались. Дома у себя нажирайтесь.
Он приблизился к решетке «крысятника» и вдруг резко ударил дубинкой по пальцам державшегося за прутья Стуколина. Тот заорал благим матом, отскочив от решетки.
— Что вы себе позволяете? — разъярился теперь уже Громов. — Мы военнослужащие, мы офицеры. Немедленно свяжитесь с комендантом.
