— В том, что вы весите килограммов пятьдесят, не больше.
— Девяносто шесть фунтов.
— Представляете, если бы вы весили двести?
— Я? Никогда! — возмущенно заявила она.
— Ну, не вы, а другая женщина…
— Дан! На свете нет других женщин, ясно? Есть только я!
Он медлил с ответом.
— Ну, не вы, а другая женщина…
— Дан! На свете нет других женщин, ясно? Есть только я!
Он медлил с ответом.
— Немедленно опустите меня на землю! — потребовала она. — Не желаю иметь с вами ничего общего!
— Их нет, Ева, — сказал он. — Никогда не было. И не будет. Пока мы живы. Но если бы когда-нибудь раньше они были, то не обязательно носили бы брюки и брюки, вечно брюки. Знаете, кентавры очень любят ощущать…
— Терпение, Дан, — сказала она. — Они не приросли ко мне.
— Только на это я и надеюсь, — сказал он, ускоряя шаг.
Сквозь редкую цепочку окружавших Центр добровольцев они прошли беспрепятственно, никто даже не попытался задержать их, а Милов к тому же все еще носил на груди дубовый лист. Широкие стеклянные двери распахнулись перед ними, пропустили и захлопнулись. И сразу показалось, что все беды и опасности, пожары и убийства, свидетелями которых они были, на самом деле не существовали, что сами они выдумали и поверили в них, как Граве — в убийство Евы. На самом же деле везде царил порядок и разумная жизнь текла, как ей и полагалась, и можно было спокойно думать о своей работе и своей любви. Потому что здесь, в обширном вестибюле Кристалла, где лежали ковры и на стенах висели подлинники кисти мастеров, и сиял мягкий, неназойливый свет, и стояла крепкая, благословенная тишина — где, одним словом, все выглядело так же, как и неделю, и месяц, и год назад — здесь можно было почувствовать себя защищенным всею той силой, которая была у остального, пока еще (хотелось надеяться) жившего нормальной жизнью мира, в чьих традициях было — не оставлять своих людей в беде, но всякими способами стараться вызволить их — начиная с тихой дипломатии и кончая высадкой десанта. Хотя как раз в устойчивости остального мира Милов был не очень-то уверен.
— А я думал, что здесь яблоку упасть некуда, — сказал он, остановившись посреди вестибюля.
— Ну, Кристалл достаточно велик… Дан, а вам не кажется, что мы уже приехали? Пожалуйста, здесь мне неудобно…
Он бережно опустил Еву на пол и с удовольствием перевел дыхание.
— Бедный мой кентавр, — сказала она и провела рукой по его грязной, от пота и пыли, колкой щеке. — Извините меня.
— Нет, не так, — сказал он. — Спасибо. Спасибо за первобытное ощущение: я вдруг почувствовал себя мужчиной не только по первичным признакам.
— Зато теперь я принимаю на себя роль женщины и хозяйки дома. Вам нужна ванна, бритва и гардероб. Потом нам не помешает что-нибудь выпить и немного поесть.
— Лазурная перспектива, — согласился он. — Но это потом. Прежде всего отведите меня на радиостанцию. Необходимо как можно скорее оповестить весь мир. Вероятнее всего, это уже сделано, однако я не знаю, в какой степени здесь понимают ситуацию: глядя из этого райского уголка, кажется, трудно составить верное представление.
Ева покачала головой.
— Вы не знаете наших порядков, Дан. Никто и близко не подпустит вас к микрофону и не примет от вас ни единого слова без разрешения администрации. И никто не даст вам разрешения прежде, чем вы убедите их в необходимости этого…
Что-то неуловимо изменилось в ней, когда она оказалась внутри Кристалла: там, в дороге, она была только женщиной, а тут — еще и человеком, работающим в Центре и подчиняющимся его порядкам.
— Черт бы побрал ваших бюрократов, — сказал Милов. — Ладно, ведите, я им в двух словах объясню…
— В двух словах они не поймут. Научная администрация, Дан, консервативнее любой другой.
Научная администрация, Дан, консервативнее любой другой. И до тех пор, пока вы больше всего напоминаете беглого каторжника, с вами и разговаривать не станут, и я ничем не смогу помочь. Я ведь хозяйка около своих термобоксов, а для всего Центра — величина столь малая, что никто даже не заметит, если я вообще исчезну.
— Ну! Супруга самого Рикса…
— Рикс — это звучит там, в городе. А для Центра он всего лишь обосновавшийся здесь бизнесмен. Далеко не из самых крупных. Далеко не Хант!
Разговаривая, она медленно, припадая на ногу, вела его к стене, в которой виднелись двери лифтов. Он попытался было воспротивиться, но тут же понял, что она права.
«Ладно, — подумал он, — у нас еще есть фора. Мы опередили пехоту, пожалуй, часа на четыре. Ну, пусть они идут кратчайшим путем — такой наверняка есть, какие-нибудь тропы и тропинки — но и тогда окажутся здесь часа через три, не раньше…»
Ему показалось удивительным, что где-то могут еще работать лифты; но здесь исправно вспыхнул зеленый треугольничек, и видно было, как кабина заскользила сверху по прозрачной шахте.
— Фантасмагория! — не удержался он. — Я начинаю всерьез бояться, что наши шефы могут не понять, насколько дела плохи.
— Вы и сами уже не так уверены, правда?
Он промолчал.
Они вышли на двадцать втором. Широким, пустым коридором добрались до ее отделения. Дежурная сестра сидела на своем месте у пульта — с головы до ног в голубом, накрахмаленном, спокойная, уверенная в себе.
— Добрый вечер, доктор Рикс. — Тонкие брови сестры выразили нечто вроде удивления.
— Вы с больным? Секунду, я вызову доктора Нулича, чтобы отправить пациента в клинику… — Она говорила с акцентом.
— Нет нужды, сестра Пельце. Душ и что-нибудь, во что можно его переодеть.
— Только не в пижаму, пожалуйста, — попросил Милов.
— Позвоните в клинику, пусть там посмотрят в гардеробной — может быть, у кого-то из больных найдется подходящее.
— Простите, доктор, но…
— Знаю, знаю. Скажите доктору Нуличу, что я прошу. Белье, костюм…
— Там мало что осталось, доктор. Почти всех больных сегодня вывезли эти… местные. Остались только иностранцы.
— Скажите, сестра, может быть, мне самой сходить в гардероб?
Привычка к подчинению возымела действие.
— Наши палаты — те, что для родителей, — пусты. Душ можно принять там. А вы сами, доктор? Похоже, что вы попали в катастрофу.
— Не мы одни, сестра.
— Знаете, наши палаты едва удалось отстоять: сейчас в Кристалле так много людей — ученые со всех концов Центра, жены, дети… Странно: гостиница почти пуста, если уже им нельзя было оставаться в поселке, — нет, всех привезли сюда. Теперь они в кабинетах, гостиных, комнатах для переговоров… Но у нас, к счастью, тишина: дети.
— Их не увезли вместе с больными?
— Кто бы позволил!
— Хорошо. Я пойду к себе, приведу себя в порядок. Дан, когда будете готовы — приходите ко мне, сестра вас проводит.
Она пошла, стараясь хромать как можно меньше. Милов смотрел вслед, пока сестра не окликнула его:
— Мистер Дан, пожалуйста — я уже пустила воду. — Она с неодобрением посмотрела на автомат Милова. — А это можно оставить здесь — потом войдете и заберете.
— Да, конечно, — спохватился Милов.
— А это можно оставить здесь — потом войдете и заберете.
— Да, конечно, — спохватился Милов. Усмехнулся: — Когда насмотришься на происходящее в городе, кажется странным, что где-то еще есть вода в кранах.
— Мы независимы от властей, — сказала сестра Пельце гордо.
