В миг перед тем, как заснуть, Мальчик окинул своих удивительных нянек взглядом, и в голове его мелькнула мысль, что, если понадобится, он обведет вокруг пальца обоих.
Затем он повернулся на бок и обвалился в глубокий, лишенный грез сон, а Козел, сидевший с ним рядом, все чесал пыльную голову, и Гиена, засунув в рот локтевую кость, грыз ее в темноте.
Глава шестая
Часов примерно пять пронаблюдав за одурманенным сном Мальчиком, двое стражей поднялись и направились к освещенной свечами палате. Поскольку ответа на вопрос Гиены, можно ли им войти, не последовало, они раздвинули завесы и заглянули вовнутрь. И поначалу ничего не увидели. Корешки книг, заполонивших одну из стен, посверкивали в торжествующем свете. Пышный красный ковер заливал пол, однако высокое кресло стояло пустым. Где же Агнец?
Потом они вдруг приметили его, оба сразу, и вздрогнули, узнав. Он стоял к ним спиной, за двумя рядами свечных скоплений, и причуда света делала его почти невидимым. Но недолгое время спустя он немного сместился влево, и Козел с Гиеной увидели его ладони.
Хотя нет, ладоней они не увидели: те двигались одна над другой так быстро, — кружа, разделяясь, смыкаясь, сплетая десять фантастических пальцев в такой горячке изменений, что разглядеть можно было лишь переливчатое, расплывчатое пятно света, то вспыхивавшее, то гаснувшее, то зависавшее у груди Белого Агнца. Что тут происходило? Чем он занимался? Гиена бросил косвенный взгляд на товарища, но ничего ему этот взгляд не прояснил. Откуда им было знать, что в мозгу Агнца совершалось брожение, которого он и миг бы не снес без помощи тела — случаются же времена, когда мозг, проносясь сквозь созвездья догадок, рискует затеряться в мирах, из которых не бывает возврата. И потому тело, в мудрости своей, летит с ним бок о бок, готовое, если приспеет нужда, мгновенно замедлить свое движение, ухватясь за эти ослепительные завихрения мыслей. Вот это и увидели Гиена с Козлом. Волнение разума, порожденное Мальчиком в Агнце, было именно такого порядка, и напряжение его все возрастало, и маленькие белые пальцы, интуитивно поняв, что происходит, не подпускали безумие слишком близко, отгоняя его собственной живостью и быстротой.
Все это двоим, глядевшим из?за завес, оказалось не по уму; нельзя, впрочем, сказать, что они были настолько тупы, чтобы не сообразить: хозяина лучше сейчас не трогать. Чего он там делает, они знать не знали, однако знали достаточно, чтобы понять — делает он что?то для их непроходимых голов непостижимое. И потому оба ретировались, по возможности тихо, и отправились к полуночным кухням и оружейным, и за корзинами со свежей травой, и за всем прочим, приличествующим Пиру, — и принялись, хоть времени у них было еще предостаточно, начищать золотое блюдо, корону и лопаточные кости.
К этому времени Агнец, умерив бег своих мыслей, сложил уже, словно для молитвы, ладошки и завернулся в черную шаль.
Мальчик спал… и спал… и часы проходили медленно, и безмолвие огромных подземных копей обращалось само в подобие шума — в подобие гудения пчел в пустом изнутри древесном стволе; и со временем Козел и Гиена, прервав наконец труды, снова уселись рядом, чтобы смотреть на спящего смертного, и Мальчик проснулся, а проснувшись, услышал, как Гиена встает, выплевывая облако белой костной, пыльцы. Повернувшись к сообщнику своему, Гиена сердито скривился, а затем, безо всякой на то причины, протянул пятнистую лапу и с силой обрушил ее на башку Козла.
Этот удар, человека убивший бы, Козла всего только сильно встряхнул, и он, чтобы отразить возможность повторного нападения, оскалил зубы в ухмылке и заискивающей, и скотской; хоть верно было и то, что улыбка его не вполне различалась сквозь тучу пыли, выбитой из Козловой башки.
Мальчик полуоткрыл глаза и прямо над собой увидел Гиену.
— Почему ты меня стукнул, Гиена, милый? — поинтересовался Козел.
— Потому что мне захотелось.
— А?а…
— А это твое волосатое пузо…
— Сожалею, что оно тебе так не понравилось, дорогуша.
— А?а…
— А это твое волосатое пузо…
— Сожалею, что оно тебе так не понравилось, дорогуша.
— Слушай!
— Да, любовь моя.
— Интересно, в кого превратит его Белый Агнец? А, ты, тупоголовый? Кто это будет? А?
— О Гиена, дорогой, сказать тебе, что думаю я?…
— Ну?
— В зайчика!
— Нет! Нет! Нет!
— Почему же нет, дорогой ты мой?
— Молчать, дубина! В петушка!
— О нет, дорогуша.
— Что ты смеешь иметь в виду? Я сказал: в петушка!
— Или в кролика?
— Нет! Нет! Нет!
— Или в дельфинчика? У них такая гладкая кожица.
— И у тебя была гладкая, пока щетина не выросла. Он слепит из его костей золотого петушка.
— Наш повелитель Агнец сам все знает.
— Наш повелитель обратит его в зверушку.
— И нас тогда будет трое.
— Четверо, дурень! Четверо!
— С Агнцем, что ли?
— Он не из наших. Он…
— Он не из наших!
А это чей еще голос? Чей он такой? Не их и уж точно не Агнца!
Двое полускотов вскочили и озирались, пока взгляды их не уперлись в Мальчика. Глаза его были открыты, и в полутьме казалось, что они настороженны и внимательны, как глаза идущего по следу охотника. В лице Мальчика ни единый мускул не двигался, хоть живот его и сводило от испуганных предвкушений.
С самого начала, с той минуты, когда Козел обратился к нему с приветствием, Мальчик кусочек за кусочком складывал мерзкую, фантастическую, нечестивую картину. Странный ужас пропитывал все это гнусное место, однако ныне Мальчик знал, что ужас — лишь фон для не имеющего названия преступления. Разрозненные фразы, слово там, восклицание здесь слишком ясно давали понять, что его ожидает жертвенное заклание.
И тем не менее в сердце Мальчика крылся осколок гранита. Нечто непреклонное. Да и в голове тоже имелось кое?что. А именно: мозг.
Мозг затрудняется работать искусно, когда ладони мокры от пота, а желудок выворачивают страх и тошнота. Но с упорством просто?напросто яростным Мальчик повторял и повторял: «Он не из наших!»
Губы Гиены раздвинулись, показав в ошеломленном оскале мощные зубы. Могучее тело, казалось, вибрировало под белой рубашкой. Руки вцепились одна в другую, словно сойдясь в смертельной схватке. Что до Козла, тот подскользнул к коллеге и вперился в Мальчика глазами цвета лимонной кожуры.
— Из наших? Сама эта мысль абсурдна, джентльмены. Уж нас?то какому?то бяшке не провести.
Мальчик почти вплотную подполз к ошалелой паре, приложил палец к губам и начал в совершенном безмолвии складывать ими слова.
— У меня для вас есть великая новость, — промолвил он. — Не спускайте глаз с моих губ… Вы станете подлинными Царями! Ибо у вас есть характер, джентльмены, у каждого свой. Есть головы, есть мускулы, есть возможности, и, что важнее всего, есть воля добиться…
— Воля добиться чего? — спросил Гиена, с такой силой выплюнув коленную чашечку, что та ускакала во мрак, точно монета.
— Воля добиться свободы. Свободы обратиться в Царей… — ответил Мальчик. — Ах, какую вам это сослужит службу, джентльмены.
— Что сослужит? — спросил Козел.
— Ну как же, ваша красота, разумеется.
Долгое молчание, двое скотов вглядываются в Мальчика, и пакостный свет разгорается в их глазах. Мальчик встал.
— Да, ты прекрасен, — сказал он. — Взгляни на свои руки, пятнистые и длинные, точно дубы. Взгляни на гнутую спину. Она подобна вздымающейся буре.
Она подобна вздымающейся буре. Взгляни на обритые челюсти, крепкие, как смерть, — и на длинную морду — ах, джентльмены, разве все это не очаровательно? Взгляни на белую, точно пена, рубашку, на полночную гриву. Взгляни на…
— А на меня чего ж никто не глядит? — спросил Козел. — У меня вон глаза желтые.
