Ничего не произошло.
Впрочем, большого облегчения я не почувствовал. Впереди был день для принятия мер по спасению самого себя от ночи — потому что повторения ночных глюков я боялся, как смертной казни.
Дома я зарядил пистолет. Не было большой уверенности, что он понадобится — с тоской с помощью пуль не справиться — но вооруженный, я странным образом чувствовал себя лучше.
Хотелось надраться до посинения, но я запретил себе даже думать об этом, выпил апельсинового сока, от которого замутило, и принялся листать газеты. Того, что я искал, тут было навалом — только выбирай, но тексты объявлений как?то не грели. Некоторые помещали вместе с объявлением свою фотографию — и рожи у них были совершенно не вызывающие доверия. Но это был последний шанс все уладить. Я выбрал телефон и позвонил.
Меня спросили об имени. Потом предложили зайти в пятницу.
— Мне нужно срочно.
Там очень покладисто согласились и пригласили сегодня в три. Я повесил трубку, чувствуя себя идиотом.
А дело, в сущности, было только в непроходящем ощущении ужасного одиночества.
Мне просто хотелось выложить все начистоту человеку, который, как минимум, не будет считать меня сумасшедшим. А если его профессия — выслушивать странные истории, то, возможно, мне дадут хоть сколько?нибудь полезный совет.
К трем часам я поехал по названному адресу. Тоска становилась все сильнее, и я уже не привередничал — просто поговорить, просто поговорить, только чтобы выслушали и поняли, а там…
Дом был совсем не плох. Дверь квартиры открыло какое?то серое существо в платочке. Из двери пахнуло ладаном так, что меня чуть не вывернуло наизнанку прямо на пороге. Я сглотнул и вошел.
Окно комнаты было плотно занавешено, на столе горели свечи, на стене висело множество икон и лампадок на цепочках. У стола стояло два стула, я сел на один без приглашения — и тут вошла хозяйка. На ней тоже был платочек и темное платьице, она выглядела хорошо сохранившейся дамочкой, которой хочется казаться старушкой. У нее был цепкий взгляд профессионалки.
— Тебя, раб божий Михаил, лютая скорбь привела ко мне? — спросила она нараспев.
В первый момент это произвело впечатление. Я потерял дар речи, но мало?помалу способность нормально мыслить вернулась. Я вспомнил, что имя сам назвал по телефону, а до лютой скорби слишком просто додуматься.
— Вы поняли, какая именно? — спросил я вежливо.
Она задумалась. Посмотрела оценивающе, и я догадался, что ко мне примеривают несчастную любовь, неудачи в бизнесе и порчу со сглазом.
— А есть рядом с тобой недобрый человек, думает он думу черную, затевает дело ужасное… — пропела она наконец отработанным печальным речитативом.
Она сделала отличный вывод — просто истина никак не могла прийти в голову.
— В принципе, верно, — сказал я. — Только этот думающий — мертвый.
Она вздрогнула.
— Меня поцеловал вампир.
— А что ж ты, раб божий, в церковь?то не пошел? От сил зла, от духов тьмы — молись и проси защиты у…
— Он поцеловал меня около иконы. В грешном, правда, месте. Но — все это ерунда, — сказал я. — Вы только скажите — это возможно? Чтобы пришел мертвый, поцеловал — и все пошло наперекосяк? Они существуют? Вы сами их видели?
Она покосилась на меня и поджала губы. Вдруг показалось, что ей обидно. Это ее дело — говорить удивительные и пугающие вещи.
— А крещен ли ты? — спросила она наконец.
— Да, — сказал я. — Но вы ответьте…
— А в церкви давно был? На исповеди? А постился и…
— Да не хочу я! — рявкнул я, на миг потеряв самообладание. — Хотел в первый момент, а теперь не хочу! И молиться за меня не надо! Только скажите — вы видели?! Вы знаете, что наш мир — как гребаный торт «Наполеон», и некоторые шарятся из слоя в слой?! Вы верите, что это Бог создал?!
— За тяжкие грехи ты наказан! — изрекла она с таким же злым напором. — А кто в Спасителя нашего не верует — тот защиты не имеет, погрязает в горды не и тешит дьяволово воинство!
— Я — грешник, совершенно верно, — сказал я, уже чувствуя отчаянье. — Но — не в этом дело. В конце концов, если даже поверить в этот злой бред, дьявола тоже создал Бог.
— Дьявол сам, — перебила она меня, и ее лицо исказила гримаса вдохновения, — предал и изменил божий замысел…
— Да какого черта! — крикнул я, уже разозлившись по?настоящему. Вместо понимания и объяснений меня втянули в какой?то дурацкий диспут. — По?вашему, Бог не соображал, кого создает? Не предвидел последствий? И потом у него не хватило силенок собственное создание уничтожить? Да не смешите вы! Все идет по плану, как говорится — и зло, и грехи, и суета, и добро, и любовь — и не меняется уже хренову уйму лет! И вряд ли изменится!
— А вот Второе пришествие… — начала она басом, вскочив со стула, но я ее перебил:
— Если и произойдет, то ничего не изменит, так же, как первое! Станет таким же злым и глупым фарсом! Черт, сколько людей поубивали во имя добрейшего Бога! И что, он тоже этого не предвидел? Второе пришествие предвидел, а убийства во имя свое — нет? Так грош ему цена!
— Изыди, Сатана! — закричала она и указала на дверь.
— Вон из моего дома!
Я выдернул из бумажника пятисотрублевую купюру и шлепнул перед ней на стол.
— Вот вам за визит и помощь. Только один вопрос на прощанье — а если бы не было ни дьявола, ни греха, ничего такого — что бы было, а?
— Рай!
— А вы уверены, что хотели бы там жить? И что бы вы там делали?
Я вышел на улицу и с наслаждением вдохнул острый, угрожающий запах чистой зимы.
Пока добирался до дома, успело стемнеть. В декабре темнота обрушивается на мир, как занавес, стремительно, внезапно — просто вдруг оказывается, что день уже кончился.
Мой день уже кончился.
В квартире было темно, и я не стал зажигать свет. Контуры вещей, выступающие из мрака, выглядели как?то непривычно и незнакомо, будто тоже перешли в какое?то чудное измерение и поменяли форму. Лампа росла из стола мертвым цветком?колокольчиком; старый плюшевый медведь в десантном берете повесил пуговичный нос, как ханыга над кружкой пива; косой луч света из окна падал на лицо Цоя на стене — Цой улыбался грустно и понимающе из своего плоского бумажного небытия.
Темнота за окном синела, молочно?серые сумерки вскоре посинели до черноты, будто в разбавленное молоко кто?то лил и лил чернила. Пошел снег, и перестал, и в бурых разрывах туч мелькнула прозрачная пятнистая луна.
Тоска подошла сзади, тихо?тихо, как диверсант на чужой территории, подкралась — и накинула на горло капроновый шнур. И снова стало нечем дышать, и заломило грудь, и я встретился взглядом с Цоем — но он ничем не мог мне помочь, кроме понимающей улыбки. Я понял, что все кончено.
Я положил на стол перед собой пистолет и придвинул телефон. Медленно набрал номер своей «трубы» и вслушался. Я решился, но меня колотило от мысли, что сейчас у самого уха снова мурлыкнет тот, мертвый с женственным личиком инкуба…
Как только щелкнуло и оборвались гудки, я выпалил в трубку: «Приходи!» Я не мог ждать, когда он мне ответит, и дал поспешный отбой.
Потом положил трубку на рычаг. Взял пистолет и прижался к нему лбом. Холодный металл слегка прояснил мои мысли. Сейчас. Сейчас он позвонится в дверь, или просочится без звонка, войдет в комнату — и я выстрелю. Несколько раз. И буду считать выстрелы, чтобы в обойме остался патрон. Если он не умрет по?настоящему, то последнюю пулю я пущу себе в лоб. Точка.
