— Кто пойдет выяснять отношения? Предлагаю лейтенанта Пономарева. Без голосования. — Генерал слегка дрожит. Холодно генералу без шинели и папахи.
— Я не пойду, — делаю шаг назад, но там напарница с предательски поднятой для голосования рукой. — Они меня слушать не станут. Да и нечем им слушать. Не пойду.
— Приказ есть приказ. — У капитана тоже челюсть подрагивает. Такое впечатление, что он боится трупов больше, чем нарисованных Охотников.
Садовник молчит. Он в растерянности. Даже такой человек, как он, не мог предположить, что к нам мертвяки с неба спустятся.
Мне не страшно. Чего мертвых бояться? Если уж пацан с самолета не струсил, то чего я, старший лейтенант, должен трястись? Но идти — все равно
не пойду.
— «Против» нет? — на всякий случай спрашиваю оставшихся живых.
«Против» нет, есть одна воздержавшаяся старушка, но и та не голосовала по причине занятости рук. Ладошки прилипли к древку знамени.
Но идти никуда не приходится. Охотники, рассмотрев, кто перед ними топчется, тупо бросаются в атаку.
— Рассаживайтесь скорей! — командует генерал, первым опускаясь на снег. — Сейчас такое начнется, никогда в жизни больше не увидите.
Не успеваем.
Налетает на городскую свалку жутко ледяной ветер. Затуманивается горизонт белым, гаснет от налетевших облаков солнце.
Самолет, задумчиво качнув крылом, срывается и улетает. В кабинке пилотов мелькает пацан с вытаращенными глазами. И тотчас из тумана, сгустившегося между Охотниками и трупами ходячими, на галопе выскакивает черный конь. И огромная черная фигура крепко сидит в седле черного коня.
— Я знала, что этим все закончится, — выдыхает Машка, хватая меня за плечи. Я не прапорщик, без сознания падать не собираюсь. Но ощущение такое, что хоть сейчас прямиком в толпу Охотников — поскорее сдохнуть и не видеть больше этой фигуры.
— Он? — Это Садовник подскочил на одной ноге.
— Он. Безголовый, собственной персоной. Приперся. Сейчас станет задавать дурные вопросы и ко всем приставать.
А всадник безголовый между двух армий не торопясь галопирует. Крепко в седле сидит, сабелькой острой по сапогу постукивает. Лошадка черная гривой по ветру ведет, косит глазами черными по сторонам. Не сожрет сама, так копытами затопчет.
Перед ним расступаются трупы, лошадка к нам скачет. Всадник горой нависает, за поводья дергает.
— Если предложит сдаться без боя, я ему морду набью, — заявляет генерал, стискивая кулаки.
— Не набьете, — вставляет капитан Угробов. — Не дотянетесь.
Всадник и в самом деле высок. Лошадка явно не из орловских рысаков, метра под два в холке, да и сам Безголовый вблизи слишком могучим выглядит. Останавливается перед нами, перед героями безвестными, грудью на защиту человечества вставшими, склоняется чуть, и голос, до того мерзкий, что снег мгновенно в лед обращается, звучит из района плечевых суставов:
— Кто?
— Он! — ойкает Машка, окончательно пригрев?шаяся у меня за спиной.
— Это он, — одновременно указывают на меня Садовник и генерал.
— Определенно лейтенант кашу заварил, — сокрушается капитан Угробов, пряча зенки наглые, и, чуть подумав, добавляет: — Уволим как не оправдавшего высокое звание российского милиционера.
Одна старуха из музея художественного ничего не говорит. Впервые столкнувшись с Безголовым, в транс вошла и выходить не собирается.
Всадник лошадку на меня повернул, чуть грудиной, в бляхах железных, не толкнул. Еще ниже с седла свешивается, даже шея с чернотой на месте среза виднеется. — Кто?
У каждого старшего лейтенанта в жизни бывает мгновение, когда он должен решиться — или сейчас, или никогда. Все остальное не важно. Причина не важна, цель не важна и даже последствия не имеют никакого смысла. Главное — решиться и правильно ответить судьбе.
За что ж наказание такое? Как что — опять Пономарев. Ну и что с того, что я из «Пи»? Ну да, я первым Безголовому в подземном переходе претензии от закона предъявил. И первым его в самолете на месте преступления застал. Что с того? Вокруг меня столько хороших людей, почему все сваливается на молодого лейтенанта?
Постой?ка, Пономарев. Почему обязательно убивать? А если все как раз наоборот? Ведь Безголовый появился не во время сражения, а под занавес прибыл. Одновременно с трупами, такими же, как и он, без отдельно взятой части тела. А ведь нам хорошо известно, каким таким способом появились в городе мертвяки. Охотники виноваты. Возможно, товарищ как раз беспокоится по этому поводу? Может такое быть, я тебя, старший лейтенант Пономарев, спрашиваю? Может! — Кто?
От Безголового веет таким холодом, что ноги мои становятся по колено ледяными. Гляжу вниз, и правда, закованы в лед мои ноженьки. Вот такое недоразумение неприятное получается.
А если беспокоится, стало быть, гражданин имеет стопроцентное алиби. На момент первых трупов в городе никто из сотрудников правоохранительных органов не отметил в рапортах подозрительную личность на конике.
— Кто?
Ноги, черт с ними. А вот по пояс ледяным быть нехорошо.
А вот по пояс ледяным быть нехорошо. Отогреюсь ли потом — неизвестно. И как заморозка на важные органы чувств повлияет? Не о том думаешь, Лешка. Если у товарища алиби, значит, он к делу о серийном убийстве непричастен. Следовательно, вывод такой…
— Кто?
— Ох! — Машка за спиной пытается до меня достучаться, но не получается. Чувствую, как напарница кулаками по мерзлой спине колотит, со всей силой колотит, а повернуться к ней и попросить, чтобы не волновалась напарница, не могу. Шея тоже в ледяном ошейнике.
— Это они все… — слова, словно комки снежные, в горло протискиваются со скрежетом пломбирным. — Они, эти… Охотнички. За тобой стоят, на тебя, безобразного, глядят. — Чувствую, как потеплело в шее да и в груди подтаяло слегка. — Ждут, когда ты, образина безликая, души невинные погубишь.
Безголовый положением туловища передает, как велико его внимание.
— Давай, убивай нас, …, — Машка колотить не перестает, оттого все слова главные не слышатся. — Порадуй агрессора виртуального. Сначала они кровавый след из трупов обезглавленных в городе оставили, потом на нас все стрелки перевели. Понимаешь меня, … непропорциональная. Машка, не стучи, я ж с человеком разговариваю.
Безголовый на черном коне разворачивается в сторону Охотников. Те, чувствуется, сильно волнуются.
— Они, лейтенант?
Если в званиях разбирается, значит, не совсем совесть потеряна. Значит, есть еще надежда человека спасти, под статью не подвести.
— Гадом последним буду! — Это меня Машка научила гадом последним клясться. — С той стороны приходят и трупы штабелями кладут. Разберись, а? А капитан Угробов за это грамоту выпишет. С гербом и печатями.
Грамота Безголового и добивает. От такой радости ни один нормальный человек не отказывается. Хоть с головой, хоть без нее.
— Здесь жди, лейтенант, — прошептало в ухе. Может, и не в самом ухе, а где поглубже, но впечатление такое было, что Безголовый рядышком стоит. — Я еще вернусь.
Поднимается на дыбы черный конь. Грохочут, вороний крик заглушая, на узде железные бляхи. Плащ черный на ветру ледяном развевается даже лучше, чем знамя наше.
— А зачем возвращаться? — совершенно некстати высовывается Машка.
— Я всегда возвращаюсь, — коротко и доступно объясняет Безголовый, пришпоривает черными шпорами бока черного коня и бросается на отряды Охотников.
