Мы капитана не перебиваем. Понимаем — человек выговориться должен.
— Я сам в бинокль с крыши видел, как гады убитого моего микстурой отпаивали. Ведрами заливали, но за пять минут на ноги подняли. Говорю же, нечестная война получается. В одни ворота война. Да что там… Я могу вам такое рассказать, что детские кошмары бабушкиными сказками покажутся.
Сигарета обжигает пальцы капитана, но он, кажется, не замечает, как подпаливаются ногти.
— Охотники наглеют, без прикрытия прут. Только точным и массовым огнем их останавливаем. Патронов, правда, не хватает. А, бесовская морда!
Это сигарета окончательно дотлела. Окурок зло гасится на прямоугольнике переговорного пункта.
— И вот что обидно, — не успокаивается капитан, — это ведь не они с пакетами медицинскими придумали. Мы сами вложили знания в их тупые головы. И оружие в руки им сами вложили. А теперь мне эти умники с Большой Земли связистов каждые пять минут присылают, спрашивают, когда я прекращу беспредел в подотчетном мне районе?
Умники — это те, кто считает себя слишком занятым, чтобы самим разбираться с беспределом, но которые точно знают, что делать и как поступать другим. По словам Угробыча, все умники сидят в главках, министерствах, в тиши уютных кабинетов и никогда не видели, кроме как по телевизору, лицо настоящего преступника.
В кабинет без стука влетает дядя Саша. Весь такой взволнованный и возбужденный.
— Угробыч! Там наши пленного взяли. Тепленького, ведут уже.
Капитан Угробов возбуждается не хуже дяди Саши.
— Когда? Как? Всех к наградам! Тащите сюда его, лично допрошу.
Старший лейтенант, прапорщик — попрошу остаться. Вам, как сотрудникам секретного отдела «Пи», которые не сумели, а были обязаны предотвратить агрессию, необходимо присутствовать при исторической встрече.
Собственно, мы никуда и не собираемся уходить.
Через распахнутые двери из коридора слышатся крики радости, вопли ненависти и прочие матерные выражения. Понять веселье личного состава можно. Впервые в истории восьмого отделения противник, не условный, а самый настоящий, не уголовный, а виртуальный, позорно попал в плен.
Из сбивчивого рассказа дяди Саши, которого Машка приперла к стенке бронежилетом, выясняем, что первого и единственного пленного из Охотников захватили не опера, как вначале показалось, а женщины из отдела кадров и лаборатории.
Ослушавшись приказа Угробова не покидать отделение ни под каким соусом, группа в составе трех кадровичек и двух лаборанток, не имея должного опыта и соответствующего вооружения, выдвинулась огородами, то есть свалкой, к ближайшему универмагу. Захотелось женщинам в последний раз погулять по пустым залам, в последний раз насладиться мирным запахом бижутерии и галантереи. Не успела группа прочесать первый этаж, как совершенно случайно наткнулась на заблудившегося, а может, мародерничающего Охотника.
— Со спины, понимаешь, ни черта они не слышат, — тараторит дядя Саша в надежде, что Машка хоть чуть?чуть ослабит натиск. — А головой вертеть по сторонам не научены. Бабы наши не визжали, не кричали, по?тихому возмутились и сумками по голове ввели в состояние кратковременной потери памяти. Баобабова, дышать же тяжело!
— Говори, дядя Саша. Нам положено все знать, — отвечает на претензии Машка, а сама все теснее к дяде Саше прижимается. Мне только непонятно, отчего у него дыхание задерживается. Вроде Машка не сильно и жмет.
— Что говорить?то? Или сама по магазинам не ходишь. В каждой сумке килограммов пятьдесят с гаком. Любой нормальный человек с первого удара отходит. А этого, который из телевизора, пятнадцать минут мочалили. И вот что молодцы, — дядя Саша забывает, что минуту назад хрипел, и говорит вполне сносно, — бабоньки?то наши за подмогой не побежали. Не запаниковали, попав в экстремальную ситуацию. Скрутили рученьки негоднику, закинули на пододеяльник, что в бельевом отделе изъяли, и притащили голубчика прямиком в отделение.
Мария Баобабова, женщина по половому признаку и прапорщик по призванию, получив все необходимые сведения, великодушно отпускает дядю Сашу.
— Лешка, а ведь можем, когда не из?под палки, а по нужде! — весело кричит она и, подхватив меня под мышки, кружит по угробовскому кабинету. Машка так радость свою выражает. А у меня после ее эмоций сильное головокружение и тошнота.
— Ведут, ведут… — шипит на нас хозяин кабинета.
Зачем шипеть, если сам вокруг нас, как пацан, прыгаешь?
— Не зарывайся, лейтенант, — предупреждает Угробов, читая мысли подчиненных и одновременно беря себя в руки. Сразу становится строгим и суровым. Такому оперу на дороге не встречайся, даже за неправильно пробитый талончик в автобусе к ответственности привлечет.
Строевым шагом заходит дядя Саша, четко выполняет команду «На месте!» и, продолжая маршировать, торжественно докладывает: «Военнопленный Охотник доставлен!» — и ручкой так в сторону дверей, чтобы всем, в том числе и нам с Машкой, было понятно, с какой стороны прибывает ловко схваченный «язык».
Шестеро омоновцев втаскивают стул с привязанным к нему Охотником.
— Близко не подходите, плюется сильно, — объясняет один из омоновцев. — Или вообще кляп не вынимайте.
— Разберемся, — кивает Угробов, выкладывая пистолет на колени. — Станет сильно безобразничать, угомоним.
— Станет сильно безобразничать, угомоним. Ну что, гад, довысовывался из монитора.
Охотник мычит, пытаясь прожевать кляп, но бесполезно. Омоновцы кляп из списанных дел крутили, а всем известно, что архивные дела, да еще из мелованной бумаги, черта с два сжуешь.
— Ну и рожа, — честно признается Машка, разглядывая пленника.
Я вынужден с ней согласиться. Внешность гражданина на стуле оставляет желать лучшего. Угловатые черты, мутные глаза, намек прически на квадратном черепе. С яркостью гражданин явно переборщил. Щеки как свеклой намалеваны, а в глазах столько голубого, что тошно становится.
Пока Угробов лично мучается с кляпом — омо?новцы на славу запихали, подсчитываю количество пальцев на руках пленника. Надо же! Пять, как и положено. И что интересно. Внешность, хоть и не человеческая, но на такого в толпе даже внимания не обратишь. Нарисовано старательно и с соблюдением пропорций. Пройдешь мимо, не повернешься. А то, что угловатый и прилизанный — мало ли какие проблемы у людей с лицом?
— Сколько таких вот гостей по улицам ходит, — отзываясь на мои мысли, тихо говорит Машка. — Рассматривают нас, любопытствуют, а потом, разнюхав слабые стороны, с оружием в нашу жизнь лезут.
Раздается звук, как будто пробка из бутылки шампанского выстрелила. Это капитан кляп вытащил.
Первым делом Охотник, как и предсказывали омоновцы, плюет. И не в капитана, гаденыш, а в меня. Но промахивается. Зато капитан не дремлет. Пистолет свой ко лбу Охотника приставляет и сообщает задержанному, что если у кого еще желание появится губой дернуть, то он, капитан Угробов, полномочный представитель человечества в отдельно взятом жилищном массиве, без всякого угрызения совести разрядит по мозгам всю обойму.
Охотник, хоть и не человек, но слово капитанское понимает. Мычит, соглашаясь на условия переговоров.
— Не переговоров, мразь, а натурального допроса, — распаляется капитан, у которого на баррикадах полегла половина личного состава. — Здесь я хозяин, а ты считай себя моей собственностью. И отвечать на вопросы будешь без запинки, четко и правдиво. Иначе…
