— Иван Силуянович! — Пейпиво, гордый оттого, что его еще помнят по имени?отчеству, преданно пялит глаза. — Вам предстоит очень важная миссия. Готовы ли вы подвергнуть свою жизнь опасности? Перед тем как примете решение, напоминаю, что, отказавшись, вы рискуете еще больше. Отлично. Мы знали, что вам можно доверять. Необходимо до наступления рассвета пробраться в расположение партизанского отряда, руководимого генералом. Место и пароли получите у прапорщика Баобабовой. Она же расскажет о кратчайшем пути. Вручите вот этот пакет лично в руки товарищу, у которого дубовые венки на пиджаке. Здесь просьба присоединиться к нам в последнем и решительном бою. А также настоятельная просьба доставить в штаб захваченного в плен Охотника. Именно он передаст противнику наш ультиматум.
Секретный пакет, склеенный из акварели «Зимние колядки» работы неизвестного художника, надежно укладывается за пазуху Пейпива.
— Вам, — перевожу взгляд на главного врача некогда психиатрической клиники, — поручается обеспечить бойцов оружием. Район знаете? Хорошо. Пошлите верных и надежных товарищей по спортивным магазинам, по хозяйственным отделам, и чтобы к утру совершенное оружие было готово. Отвечаете за милитаризацию головой.
Монокль понимающе ковыряется в носу.
— Остальным товарищам обеспечить круглосуточную охрану базы. Усилить посты до пяти человек на окно. Разрешается в свободное от несения караулов время написать письма близким и родным. И еще: если некоторые особо несознательные бойцы не перестанут показывать при встрече язык, вместо того чтобы отдавать, как положено, честь рукой, обещаю, такие нарушители Устава с нами в атаку за человечество не пойдут. Выполняйте!
Санитары разбегаются объяснять сопротивленцам основы ближнего и дальнего боя. Монокль с группой ответственных товарищей летит шерстить магазины на предмет вооружения. Пейпиво с Баобабовой уединяются у скульптуры чугунного персонажа, размышляющего о смысле жизни. Мы остаемся наедине с Садовником.
— Армия! — вздыхает он, зло измываясь над ромашками. Удивительно, но цветы из кармана Садовник достает свежие, как будто только что сорванные. — Разве с такими психами можно кого?то победить? Ты, Алексей, умный лейтенант, неужели веришь во всю эту затею?
— Других у нас нет, — резко обрываю пораженческие настроения старшего товарища. — Мой дед, ветеран, между прочим, рассказывал, как в Отечественную сбежавшие из психушки десять больных три месяца удерживали господствующую высотку под Смоленском. От голода и жажды умирали, но не сдавались. До последнего. А вы говорите — армия. Если людей правильно организовать, горы свернуть можно.
— Тяжело нам будет.
— А вы не вздыхайте. Кому легко? Генералу, который, вместо того чтобы в кабинете кресло протирать, сейчас на кладбище оборону держит? Или Моноклю, призвание которого больных лечить, а не краску по хозяйственным отделам для нужд обороны тырить? Время нынче, товарищ Садовник, такое, неспокойное. И каждый человек на счету.
— Все я понимаю, Леша. Да только волнуюсь сильно. Раньше, когда мы дело с тарелками летающими имели, все понятно было. Взорвать кого надо, а кого надо, под подписку в родную Галактику отпустить. Или, к примеру, джиннов к порядку призвать, которые, совсем обнаглев, ручища к земным ископаемым тянули. А сейчас что? Зараза, нам противостоящая, до конца не изучена. Мы первые с ней боремся всеми доступными способами. И где гарантия, что в случае нашей победы подобное в другом месте не повторится?
— Не повторится.
Обещать не могу, но сердцем чувствую. В клинике обстоятельства сложились определенным образом. Да и Монокль с сыночком руки приложили куда не следует.
— Выходит, они виноваты?
— Не надо искать виновных! — как можно тверже говорю я. — Не надо! Хотя виноваты, если хорошенько подумать, все те же американцы. А потому. Наши ученые компьютеры для чего изобретали? Для науки. А американцы, с их вечной любовью к обогащению, для того, чтобы в игрушки играть. Мы еще запрос в Гаагский суд пошлем. Разобраться надо, с какой стороны ветер дует.
— Думаешь, их работа?
Ничего я не ответил Садовнику. Зачем слова, когда и так все ясно. Россия во все времена лакомым куском для иноземного воронья была. И если не мечом, так пропагандой. А не пропагандой, так другим чем?нибудь. А Охотники… Верный способ в стороне остаться, если что не так.
— Мужики, вы чего грустные? А вот Машка Баобабова всегда веселая. На дворе чуть ли не третья виртуальная идет, а ей все сахар.
— Бронежилетик застегните, — сухо замечаю я, буравя две липучки, свободно болтающиеся без надобности.
— Ой, Лесик, с каких пор мы такие целомудренные? — Машка пытается хорохориться, но что?то заставляет ее выполнить приказ. Наверное, у меня щека от нервности сильно дергается. — Да ладно, жарко здесь.
— Жарко утром будет. Пойдешь в первых шеренгах.
— Уже догадалась, — вздыхает прапорщик и верная напарница. — Приманка для жадных до чужих голов Охотников.
— Правильно, — киваю ей. — Думаю, сделаем так: подпустим рисованных как можно ближе и одним залпом постараемся накрыть всю свору. Ради такой головы, как твоя, они все припрутся на место встречи.
— Две тысячи, — напоминает Садовник.
— Нас тоже не два десятка, — возражаю я, исподтишка наблюдая, как хищно изгибается Машка, пытаясь залепить две липучки. — Как говорил Суворов, не числом, а уменьем. Они не догадываются, что у нас сюрприз тактический приготовлен.
Садовник вздыхает. Человек столько лет в специальных органах отработал, столько разного и удивительного в жизни повидал, а веры все равно не хватает.
— Товарищ лейтенант?! — из потемок выныривает санитар в маскировочном халате, который до того, как его краской перепачкали, был обыкновенным белым медицинским. — Посыльные с магазинов прибыли, вас зовут.
— Принесли чего или пустыми явились?
— Есть маленько, — не совсем уверенно усмехается санитар, тиская пальцами поясок. — Как вы и приказывали, краска, кисточки, дрянь вонючая в бутылках, веревки. Много чего притащили.
— Сейчас приду. А до моего прихода все переписать и тщательно в списки занести для отчета вышестоящему начальству. Доказывай потом, что не мародерничали мы, а для нужд обороны составляющие изымали.
Санитар убегает.
— Пора и нам. Рассвет близок, а дел по самое не хочу. Маш, ты со мной?
— С тобой.
И правильно. Куда она без меня? Пропадет.
Если бы загулявший прохожий или какой при?позднившийся наряд милиции в эту странную ночь прошел мимо художественного музея, то его внимание непременно привлекли бы странные звуки, доносящиеся из?за плотных штор здания, охраняемого государством. Визг пилы, щелканье ножниц, скрежет металла — это только ничтожный перечень того, что мог бы услышать внимательный прохожий или патрульный.
Но тихо в эту ночь на улицах и, в частности, вокруг музея. Птица боится пролететь над ним, и мышь боится пискнуть рядом. И даже редкие ночные насекомые, кровожадно летающие по ночному городу, стараются облететь странное здание стороной. Ибо в эту ночь здесь вершится ИСТОРИЯ.
Ибо в эту ночь здесь вершится ИСТОРИЯ.
— Лешка! Иди с этими больными сам разбирайся. Я им что, нянька, утки вытаскивать?
А может, и не история, а так — маленький эпизод
