— Или как, Хелена?
Она едва могла понять это: он что, хочет использовать Урию как заложника, чтобы заполучить ее? Долго он это придумывал? Может, он решил это уже очень давно и просто дожидался подходящего момента? И потом, в качестве кого ему нужна Хелена? Как жена или любовница?
— Ну? — спросил Брокхард.
Мысли проносились в ее голове, пытаясь найти выход из лабиринта. Но Брокхард перекрыл все выходы. Разумеется. Он не похож на дурака. Пока он ради нее выгораживает Урию, она будет обязана во всем ему подчиняться. Ведь решение просто отложено. А если Урия покинет госпиталь, Брокхарду будет нечем давить на нее. Давить? Господи, да она едва-едва была знакома с этим норвежцем. И не знала, что он чувствует к ней.
— Я… — начала она.
— Да?
Он подался вперед. Она хотела продолжить, сказать, что хочет быть свободной, но что-то остановило ее. И через секунду она поняла что. Это все ложь. Ложь, что она хочет быть свободной; ложь, что она не знает, что чувствует к ней Урия; ложь, что человек должен смиряться со всем и жить дальше; все это — ложь. Она прикусила нижнюю губу, потому что почувствовала, что та начинает дрожать.
Эпизод 24
Стадион Бишлет, канун Нового 2000 года
Было двенадцать часов, когда Харри Холе вышел из трамвая у гостиницы «Рэдиссон САС» на Хольбергсгате, отметив, что низкое утреннее солнце сверкнуло в окнах здания Государственной больницы и снова скрылось за облаками. Он в последний раз заходил в свой кабинет. Чтобы в последний раз навести порядок, проверить, все ли он взял с собой, — так он говорил сам себе. Но все его немногочисленные личные вещи уже лежали в пластиковом пакете, который он унес домой еще вчера. В коридорах было пусто. Все, кроме дежурных, готовились дома к последнему празднику тысячелетия. Со спинки стула свисал серпантин — напоминание о вчерашнем прощальном вечере, естественно, организованном Эллен. Сухое заключительное слово Бьярне Мёллера не очень-то подходило к голубым воздушным шарикам и торту со свечами, но этой короткой речи вполне хватило. Вероятно, начальник боялся оказаться напыщенным или сентиментальным. И Харри отдавал себе отчет, что никогда не ощущал большей неловкости, чем в тот момент, когда Мёллер поздравлял его с новым назначением и пожелал ему успеха в СБП. И даже саркастическая улыбочка Тома Волера, и понимающее покачивание головами в задних рядах не могли ничего добавить к его унижению.
В этот раз он пришел в кабинет, просто чтоб посидеть здесь в последний раз, на этом старом скрипучем стуле, в этой комнате, где он провел почти семь лет. От этой мысли Харри вздрогнул. Вся эта сентиментальность только снова напоминала ему о том, что он стареет.
Харри прошел по Хольбергсгате, потом свернул налево, на Софиесгате. Большинство домов на этой узкой улочке в начале столетия были домами рабочих. Долгие годы их не ремонтировали. Но после того, как цены на жилье подскочили так, что небогатым молодым семьям, у которых не хватало средств, чтобы жить на Майорстуа, пришлось переехать сюда, этот район немного облагородился. Теперь фасады были приведены в порядок. У всех домов, кроме одного — дома номер восемь. Дома Харри. Самого Харри это нисколько не беспокоило.
Он закрыл входную дверь на ключ и открыл почтовый ящик внизу у лестницы. Счет за пиццу и конверт от городского казначейства Осло, в котором (он знал это наперед) было напоминание об оплате парковки за прошлый месяц. Он пошел наверх, тихо ругаясь по дороге. У своего дядюшки, которого он, строго говоря, и не знал толком, он купил по бросовой цене пятнадцатилетний «форд»-эскорт. Ржавый, с дрянным сцеплением, но зато с элегантным откидным верхом.
Ржавый, с дрянным сцеплением, но зато с элегантным откидным верхом. Но с тех пор он, пожалуй, чаще оплачивал счета за парковку и ремонт, чем ездил по городу. К тому же старая развалюха зачастую не хотела заводиться, а ставить ее приходилось исключительно в ложбинах, чтобы она не укатилась.
Он запер дверь. У него была спартанская двухкомнатная квартира. Прибранная, чистая, выскобленный деревянный пол, никаких ковров. Единственным украшением на стенах была фотография матери и Сестрёныша и плакат «Крестный отец», который он стянул в кинотеатре «Сюмра» в свои шестнадцать. Здесь не было цветов, камина и разных милых безделушек. Он как-то повесил доску, куда думал прицеплять открытки, фотографии и афоризмы, на которые натыкаешься в жизни. Такие доски он видел дома у других. Когда выяснилось, что он не получает открыток и в принципе не любит фотографировать, он вырезал цитату из Бьёрнебу:[28]
И этот рост мощностей — всего лишь выражение, означающее рост нашего знания законов природы. Это знание — ужас.
Харри взглянул на автоответчик, убедился, что никаких сообщений не приходило (глупо было бы рассчитывать на другое), расстегнул рубашку, бросил ее в корзину для грязного белья и взял из аккуратной стопки в шкафу свежую.
Оставив автоответчик включенным (вдруг позвонят из службы социологического опроса), Харри снова отпер дверь и вышел на улицу.
Без какого-либо сентиментального подтекста он купил у Али в киоске последние газеты тысячелетия и зашагал по улице Доврегате. По Валдемар-Транесгате спешили домой люди, сделавшие последние покупки на закате тысячелетия. Что-то дрогнуло у Харри внутри, когда он переступал порог ресторана «Скрёдер» и ему в лицо ударило влажное человеческое тепло. Народу было много, но он заметил, что его любимый столик скоро освободится, и направился к нему. Пожилой мужчина, который встал из-за стола и теперь надевал шляпу, глянул на Харри из-под седых кустистых бровей и молча кивнул, прежде чем уйти. Столик стоял у окна, и днем он, в отличие от многих остальных в этом тусклом помещении, был достаточно освещен, чтобы читать за ним газеты. Едва он сел, как рядом появилась Майя.
— Привет, Харри. — Она стукнула по скатерти серым кулаком. — Будешь блюдо дня?
— Если повар сегодня трезвый.
— Трезвый. Будешь что-нибудь пить?
— А как же! — Он на мгновение поднял глаза: — Что сегодня посоветуешь?
— Значит, так. — Она подбоченилась и громко, отчетливо продекламировала: — Вопреки тому, что думают люди, на самом деле в этом городе самая чистая питьевая вода во всей стране. И чище всего она в зданиях, построенных на рубеже веков. Таких, как наше.
— А кто тебе это сказал, Майя?
— Вообще-то ты, Харри, — хрипло и непритворно рассмеялась она. — Впрочем, эта автоцистерна как раз для тебя. — Последние слова она сказала достаточно тихо, записала заказ и исчезла.
Так как в остальных газетах было полно разной чепухи про миллениум, Харри решил почитать «Дагсависен». На шестой странице он наткнулся на большую фотографию одинокого деревянного дорожного указателя с нарисованной на нем свастикой. На одной стрелке было написано: «Осло — 2611 км», на другой — «Ленинград — 5 км».
Под статьей внизу стояла подпись Эвена Юля, профессора истории. Заголовок далек от лаконизма: «Возникновение условий для роста безработицы в Западной Европе».
Харри и раньше видел имя Юля в газетах. Он был непревзойденным экспертом в своей области — то есть во всем, что касается «Национального объединения» и истории немецкой оккупации Норвегии. Харри пролистал газету до конца, но не нашел ничего интересного и вернулся к статье Юля.
Харри пролистал газету до конца, но не нашел ничего интересного и вернулся к статье Юля. Это был комментарий к тому, о чем писалось в прошлом номере: об укреплении позиции неонацистов в Швеции. Юль писал, каким образом неонацизм, бывший в загоне по всей Европе в 90-х, пока шел рост экономики, сейчас возрождается и крепнет. Он отмечал отличительную черту новой волны — сильную идеологическую базу. Если в 80-е неонацизм был не более чем своеобразной модой — на подростковые группировки, униформу, бритые затылки и анахронизмы типа «зиг хайль», то новая волна организованна и продуманна. У новых наци есть экономическая поддержка, которая далеко не сводится к средствам отдельных лидеров и спонсоров. Кроме того, новое движение — это не просто реакция на такие проблемы общества, как безработица и иммиграция, писал Юль. Цель этого движения — создание альтернативы социал-демократии. Лозунг — призыв ополчаться в моральном, военном и расовом смысле. В качестве примера падения нравов — упадок христианства плюс ВИЧ и рост наркомании. И образ врага несколько другой: сторонники Евросоюза, которые стирают национальные и расовые границы; НАТО, протянувший руку русским и славянским «недочеловекам»; и новые азиатские капиталисты, сменившие евреев в качестве мировых банкиров.
Майя принесла обед.
