Мальчишки скатились с пригорка к самой воде, набрав полные шевелюры снега. Рэндалл давно отказался от головного убора и перчаток, а Раису этикет не позволял находиться в шапке при простоволосом государе. Если бы он не опасался, что за всю затею им полагается наказание, то, возможно, ему бы тоже было весело.
Он накинул плащ на колючие, по?зимнему безлиственные кусты, и старательно расправлял его складки, делая вид, что полностью поглощен своим делом, пока Рэндалл, сидя на снегу, с усилием стягивал сапоги. Снегом он уже обтирался и ледяной водой окатывал себя каждый день, делая вид, будто получает от этих процедур какое?то удовольствие, однако Раиса при виде Рэндалла, стоящего босиком на снегу, скручивали спазмы в животе. Сегодня государю приспичило окунуться в прорубь, а сквайр не смел отказаться во всем этом участвовать. Поэтому распоряжение глядеть в другую сторону, чтобы никто не сунулся, он воспринял едва ли не как благо.
Вообще?то местечко это в кустах было своего рода заповедным и использовалось челядью по теплой погоде для вполне определенных целей. Распорядители дворцового хозяйства в борьбе с этим прискорбным обычаем потерпели полное и сокрушительное поражение и только послушно и в срок меняли забрюхатевших кухарок. Так что развешенный на ветвях плащ, даже если его кто и увидит, послужит сигналом, что хозяин его желает уединения и будет недоволен, коли ему не внемлют.
А чувство и в самом деле оказалось божественным. Тело горело так, будто на самом деле Рэндалл коснулся не холодного, а горячего. С магией горячей воды он был знаком давно: она расслабляла тело, превращая его в безвольную губку, разнеживала, убаюкивала, а если бы он решился противостоять навеваемой ею дремоте, немедленно наградила бы его сильнейшей головной болью.
Холодная нравилась ему больше. После соприкосновения с нею он ощущал себя тугим упругим сгустком мышц, готовым, как мяч из пузыря, отскакивать от стен. Кожу кололо и жгло, пульс становился просто безумным, и хотелось двигаться, драться, валяться в снегу. Хотелось прервать это вялое растительное королевское существование и быть таким, каким ему хотелось быть. Со временем — а был уже март — Рэндалл собирался продлять свое пребывание в Очень Холодной Воде и даже научиться в ней нырять. В общем, в этом не было ничего такого, чего он не мог бы выдержать. Он обладал здоровым сердцем.
Растеревшись до цвета вареного рака, он оделся, свистнул Раиса, они сняли с куста плащ, делавший их невидимыми в том числе и из окон замка, и утекли тем же манером, оставив за собой только неразбериху следов на снегу.
В общем, в этом не было ничего такого, чего он не мог бы выдержать. Он обладал здоровым сердцем.
Растеревшись до цвета вареного рака, он оделся, свистнул Раиса, они сняли с куста плащ, делавший их невидимыми в том числе и из окон замка, и утекли тем же манером, оставив за собой только неразбериху следов на снегу.
К ошеломлению Рэндалла, привыкшего, что зима длится едва ли не годами, весна обрушилась внезапно. А он между тем настолько привык к мысли, что исход его есть вещь решенная, но неизмеримо отдаленная, что оказался совершенно не готов исполнить задуманное. Как все, с детства ограниченные в самостоятельности, он испытывал страх перед решительным действием. Однако самому себе нипочем бы в этом не признался.
Лето настало и буйно расцвело, а он все еще медлил, каждый день говоря себе: «Завтра!» Ах, каким хорошим станет он, стоит ему выйти на волю! Да он будет сплошным очарованием. Он научится располагать к себе сердца и завоевывать любовь. Его будут до смерти любить люди, лошади и собаки. Он будет словом брать города, и когда вернется, его внесут во дворец на руках. Он будет любимым королем. Хотя бы для разнообразия. У него получится. А вредный мальчишка просто умрет, когда у него не станет повода проявлять свою вредность.
Последние месяцы он все чаще болтал с людьми о том о сем, исподволь выясняя, на что похожа жизнь за пределами опоясывающей дворец каменной стены. И это оказалось до смешного просто. Стоило запомнить их имя и пару незначительных фактов из биографии, и они уже были готовы умереть за него. Больше других его привлекали солдаты, хотя бы даже и синие. Ему оказался близок свойственный им едкий говор, который они ничуть не приспосабливали к нежным ушам государя, и нравилось, что они никогда не были настолько заняты, чтобы отказаться с ним поболтать. К тому же они оказались достаточно просты в управлении. Женщин — кухарок и горничных — Рэндалл, сказать по правде, побаивался. В них чувствовалась иная порода, им на самом деле нравилось совсем не то, что солдатам, и поголовно все они были себе на уме. Во всяком случае, он не был уверен в том, что на них действует его обаяние.
Однако и этот пробел ему удавалось понемногу ликвидировать. Как ни странно — не без помощи Раиса. Сперва он его посылал на кухню за лакомым кусочком. Потом повадился с ним. Было, собственно, у Рэндалла далеко идущее намерение: приучить народ к тому, что государь имеет молодой, растущий организм и в связи с оным — привычку пробираться на кухню ночью, чтобы пожрать. Приучились они настолько быстро, что он только диву давался, и в самое глухое ночное время, в самый безлюдный кухонный час, на столе, накрытый полотенцем, всегда обнаруживался кусочек пирога, достаточный для двоих. Райе оставался в приятном заблуждении, что только в еде и дело.
— Ты тоже переоделся в синее, Дерек? — спросил Рэндалл, усаживаясь рядом с капитаном своей стражи на траву, густо покрывавшую хозяйственный двор. Дерек Брисс служил Рутгеру, сколько он помнил, и неизвестно, сколько до того, и любил посидеть в одиночестве. Рэндаллу известно было, что он неболтлив, сдержан и надежен настолько, чтобы ему доверял сам Ужасный Король.
Тот пожал плечами.
— Я практичный человек, милорд. Когда вы станете отдавать приказы войскам, я восславлю ваше имя и снова надену «шахматку». Если доживу. Я старый солдат.
Он проводил глазами пышную прачку, тащившую к ручью корзину с бельем, и усмехнулся ей вслед.
— …однако не настолько старый.
От него пахло пивом, потом, лошадьми, кожей, дымом. Рядом лежало оружие и кожаная безрукавка: Дерек только что сменился. Спинами оба опирались на каменную стену кузницы. Стена была неровной, камни давили сквозь одежду, Рэндалл это чувствовал и ерзал, Дерек — — нет. Наверное, у него была крепкая шкура. У ворот кузни ковали коня. Тот фыркал, дергал головой и пытался высвободить копыто, зажатое меж коленями кузнеца.
Наверное, у него была крепкая шкура. У ворот кузни ковали коня. Тот фыркал, дергал головой и пытался высвободить копыто, зажатое меж коленями кузнеца.
— Сколько стоит лошадь? — спросил Рэндалл, глядя на животное.
Любой другой немедленно поинтересовался бы, зачем ему это знать. Лучшие лошади в стране и так принадлежали ему, и они были бесценны. Но Дерек Брисс не задавал вопросов тем, кто имел право ему приказывать.
— Крестьянскую лошадь для работы можно купить на скотной ярмарке или с рук. Обойдется она, смотря по возрасту, от двадцати до пятидесяти бон. Если хорошо торговаться, конечно. Бывает и так, что владельцу деньги нужны немедленно, тогда еще дешевле можно взять. Можно купить клячу с живодерни вовсе почти даром, если вам шкура нужна. Снятая и выделанная, она дороже встанет, чем на живой кляче. Нормальная, армейская коняга стоит, конечно, дороже. От сотни и выше. Племенные — у тех цена идет на рады.
